Глава 4. Вера
Дом номер семнадцать оказался обычной хрущёвкой — серые панели, облупившаяся краска на подъездной двери, запах кошек в парадном. Лифта нет, пятый этаж пешком.
Артём остановился перед дверью с номером сорок два. Обшарпанный дерматин, глазок заклеен изнутри, звонок — старый, советский, с круглой кнопкой.
— Готовы? — спросил Борис.
Артём не ответил. Нажал на кнопку.
Ничего не произошло. Потом — шаркающие шаги, звяканье цепочки.
— Кто там?
Голос женский, хриплый, настороженный.
— Вера Ивановна? — Артём прочистил горло. — Меня зовут Артём. Артём Савельев. Мне нужно с вами поговорить.
За дверью — тишина.
— Я никого не жду.
— Это про роддом номер два. Про март восемьдесят третьего.
Дыхание за дверью сбилось. Артём слышал.
— Уходите.
— Вера Ивановна, пожалуйста. Я ваш сын.
Ничего. Ни звука. Секунда, две, пять. Артём уже подумал, что она ушла, — и тут щёлкнул замок.
Дверь открылась.
Она была худой. Это первое, что он заметил, — худоба, из-за которой скулы торчали, как у птицы. Седые волосы, собранные в жидкий пучок. Морщины вокруг глаз, вокруг губ, на лбу. Шестьдесят лет, а выглядит на все семьдесят пять.
И глаза. Тёмные, глубокие, с тем выражением, которое бывает у людей, переживших что-то страшное. Не страх. Не боль. Пустота.
Она стояла и ждала.
— Можно войти? — спросил Артём.
Вера отошла в сторону.
Квартира — однокомнатная, крошечная, чистая до стерильности. Старая мебель — сервант с хрусталем, диван с вытертой обивкой, телевизор с кинескопом. На стене — ковёр, выцветший, с оленями. На подоконнике — герань в горшке, единственное яркое пятно.
Борис остался в прихожей.
— Я подожду здесь, — сказал он негромко.
Вера провела Артёма в комнату. Указала на диван. Сама села на стул напротив — прямая, напряжённая, сложив руки на коленях.
— Говори, — сказала она.
Сразу перешла на «ты».
— Вы… ты знаешь, кто я?
— Догадываюсь. — Она не отводила взгляда. — Ты похож на него. На своего отца.
Артём сглотнул.
— Кто он?
— Неважно. Его давно нет. — Пальцы Веры задрожали на коленях. — Как ты меня нашёл?
— ДНК-тест. Архивы. Частный детектив.
— Частный детектив, — повторила она с горькой усмешкой. — Значит, богатый.
— Не бедный.
— Хорошо, — кивнула она сама себе. — Значит, те люди не соврали. Сказали, что тебя отдадут в хорошую семью. В Москву. К людям с деньгами.
— Те люди — это кто? Холодов?
При этом имени Вера вздрогнула. Едва заметно, но Артём увидел.
— Ты знаешь о нём?
— Знаю. Главный врач роддома. Организатор всего этого.
— Тогда зачем приехал? — Вера подалась вперёд. — Чего ты хочешь?
— Правды.
— Правды, — хмыкнула она. — Правда тебе не понравится.
— Я готов.
Вера долго не двигалась. Потом встала, подошла к серванту. Открыла нижний ящик, достала что-то завёрнутое в платок. Положила на стол перед Артёмом.
— На. Правда.
Он развернул платок. Внутри — пачка бумаг, перевязанная бечёвкой. Пожелтевшие листы, выцветшие чернила.
— Что это?
— Письма. Документы. Всё, что осталось. — Вера села обратно на стул. — Сорок лет храню. Не знаю зачем. Думала, может, когда-нибудь пригодится.
Артём взял верхний лист. Рукописный текст, почерк женский, неровный — писали, когда тряслись руки.
«Я, Донцова Вера Ивановна, отказываюсь от родительских прав на детей, рождённых 15 марта 1983 года…»
— Это твой отказ?
— Мой, — Вера кивнула. — Видишь дату внизу?
Артём опустил глаза. Дата — 16 марта 1983 года. На следующий день после родов.
— Я только родила. Даже встать толком не могла. А они пришли. Двое. Холодов и ещё один, не помню, как звали. Сказали: подпишешь — всё будет хорошо. Откажешься — будет плохо.
— Что значит «плохо»?
Вера отвернулась к окну — за стеклом серое небо, голые деревья.
— Мне было восемнадцать. Студентка, первый курс. Залетела от преподавателя, он был женат и бросил меня, как только узнал. Мать — алкоголичка, отца я никогда не знала. Общежитие, стипендия — копейки. И тут — двойня. — Она сглотнула. — Я хотела оставить. Понимаешь? Хотела. Думала — справлюсь как-нибудь. Люди справляются, и я справлюсь.
— Но?
— Но они сказали… — Вера запнулась. — Сказали, что если я не подпишу, они всё оформят так, будто я хотела убить детей. Что я душевнобольная. Что меня посадят или отправят в психушку. И тогда дети всё равно попадут в детский дом, только ещё и с матерью-убийцей.
Артём сжал кулаки. Ногти впились в ладони.
— И ты поверила?
— А что мне оставалось? — Вера впервые за весь разговор повысила голос. — Мне было восемнадцать! Одна! Только родила, вся в крови, температура под сорок! А надо мной стоят двое мужиков в белых халатах и говорят: подпишешь или сядешь! — Она осеклась и провела ладонью по лицу. — Подписала. Они забрали детей. Сказали — отдадут в хорошие семьи. А потом через два дня выгнали меня из роддома, хотя должны были держать там неделю.
— А потом?
— Потом? — Вера усмехнулась, но взгляд её остался пустым. — Потом я жила. Как-то. Окончила училище, пошла на завод. Вышла замуж — развелась через год, он пил. Больше не пробовала. Работала, ела, спала. Сорок лет.
— Ты не пыталась нас найти?
Вера резко встала. Прошлась по комнате, остановилась у окна.
— Пыталась. Один раз. В девяносто втором.
— Что случилось?
— Написала запрос в органы опеки. Попросила предоставить информацию о детях. Через неделю ко мне пришли. — Она обернулась. — Двое. Не Холодов, другие. Молодые, крепкие. Сказали: забудь. Если не забудешь — пожалеешь. И фотографию показали.
— Какую фотографию?
— Мою. На работе, у проходной. И записку: «Несчастные случаи на производстве — обычное дело».
Артём стиснул зубы. В груди сжалось.
— После этого я перестала искать, — продолжила Вера. — Решила: если они живы, значит, всё хорошо. Пусть так и будет. Лучше не знать, чем… — она не договорила.
— Чем что?
— Чем подставить их под удар.
Артём встал. Подошёл к ней. Хотел обнять — и не смог. Слишком чужая. Слишком далёкая. Мать, которую он никогда не знал.
— У тебя есть ещё один ребёнок, — сказал он. — Дочь. Моя сестра. Её зовут Нина.
Вера замерла.
— Что?
— Нас было двое. Близнецы. Меня продали, её отдали в детский дом. Потом удочерили. Она жива. Ей сорок два, как и мне. Живёт в Воронеже. Замужем.
Вера прижала руку к груди. Губы дрожали.
— Девочка?
— Да. Нина.
— Нина… — она повторила имя, словно пробуя его на вкус. — Я хотела назвать… если будет девочка… Надежда. Надя. Но они не дали. Забрали раньше, чем я успела…
Она не плакала. Просто стояла, глядя в пустоту, и повторяла:
— Надя. Надежда. Моя девочка.
Они просидели до вечера.
Вера рассказывала — сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про роддом, про медсестёр, которые отводили глаза. Про Холодова, который приходил с улыбкой и уходил с документами. Про последующие годы — пустые, одинаковые, как бусины на чётках.
Артём слушал. Иногда задавал вопросы, иногда просто ждал.
Борис сидел в углу и делал пометки в блокноте.
— Эти письма, — сказал он, когда Вера остановилась. — Вы их кому-нибудь показывали?
— Нет. Боялась.
— А сейчас?
Вера повернулась к Артёму.
— Сейчас — не знаю. Он сказал, что хочет знать правду. — Пауза. — Что ты с ней будешь делать? С этой правдой?
— Я хочу, чтобы Холодов ответил за то, что сделал.
— Он не ответит. Таких, как он, не сажают.
— Посмотрим.
Вера покачала головой.
— Ты не понимаешь. Он опасен. До сих пор опасен. Если он узнает, что ты копаешься…
— Он уже знает.
Она побледнела.
— Откуда?
— Мне звонили. Предупреждали.
Вера схватила его за руку. Пальцы — холодные, костлявые.
— Уезжай. Прямо сейчас. Забудь обо всём этом. Живи своей жизнью.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты — моя мать. Нина — моя сестра. И то, что с вами сделали, не должно остаться безнаказанным.
Вера не отпускала его руку. Потом разжала пальцы.
— Ты упрямый. Как твой отец.
— Ты говорила, что его больше нет. Что с ним случилось?
— Умер. В девяносто пятом. Инфаркт. — Она отвернулась. — Он так и не узнал о вас. Я не сказала.
— Почему?
— Потому что он бы полез разбираться. И тогда убили бы его, а не… — она осеклась.
— Договаривай.
— В девяносто втором, когда я пыталась искать… была одна женщина. Мария. Тоже из тех, у кого забрали ребёнка. Мы познакомились случайно, в очереди в опеку. Решили действовать вместе. Она писала в газеты, в прокуратуру, куда только можно. — Вера сглотнула. — Через месяц её сбила машина. Насмерть. Водителя не нашли.
Артём вспомнил слова Бориса в машине. Мария Степановна Кузнецова. Учительница из Тольятти.
— Это из-за Холодова?
— Не знаю. Может, совпадение. — Вера покачала головой. — Но я перестала искать. И перестала надеяться.
Они уехали затемно.
Вера стояла в дверях, кутаясь в старую кофту. Маленькая, сгорбленная, седая. Женщина, которую жизнь сломала и выбросила на обочину.
— Ты ещё приедешь? — спросила она.
— Да.
— И привезёшь её? Нину?
— Если она захочет.
Вера качнула головой — то ли в знак согласия, то ли в знак сомнения. Глаза блестели, но слёз так и не было. За сорок лет разучилась плакать.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что нашёл.
Артём хотел ответить, но не смог. Комок в горле мешал говорить. Он развернулся и пошёл к машине.
Уже у лестницы Вера окликнула его:
— Артём.
Он обернулся.
— Письма. Те, что я тебе дала. Там есть одно… особенное. Я написала его в восемьдесят третьем, сразу после того, как вас забрали. Никому не отправляла. Просто писала — для себя. Там всё: имена, даты, что говорили, как угрожали. Всё.
— Это может быть доказательством.
— Может, — её голос стал тише. — И ещё там есть имя. Человека, который платил Холодовой. Покупателя.
У Артёма перехватило дыхание.
— Кто?
— Точно не знаю. Услышала случайно, они думали, что я сплю. Фамилия… — Вера нахмурилась, вспоминая. — Савельев. Борис Савельев.
Артём застыл.
Савельев.
Это была фамилия его приёмного отца.
