Глава 7. Кровь
Костя не понимал, о чём речь.
— Пап, какой Ашот? Какая угроза?
— Сядь, — повторил Николай. — И слушай.
Они сидели на кухне — отец, мать, оба сына. Людмила молчала, сцепив руки на коленях. Роман курил у окна, стряхивая пепел в кружку.
Николай рассказал всё. С самого начала: диагноз, Ашот, пожар, контрабанда, арест, Серёга. Говорил сухо, коротко — как отчёт.
Костя слушал, не перебивая. Лицо — каменное.
— Ты знал? — спросил Романа, когда отец закончил.
— Да.
— И молчал?
— Тебя это не касалось.
— Не касалось? — Костя встал. — Меня не касалось, что отец умирает? Что он влез в контрабанду? Что теперь какой-то бандит угрожает мне?
— Сядь, — сказал Николай.
— Не сяду! — Костя ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Ты втянул семью в это дерьмо! Ты! Не Ашот — ты!
— Костя… — начала Людмила.
— Мам, не надо! — Он обернулся к ней. — Ты тоже знала? Про контрабанду?
Она отвела глаза.
— Знала, — ответил за неё Николай. — Она всё знала. И молчала, потому что так было нужно.
Костя стоял посреди кухни. Дышал тяжело, кулаки сжаты.
— Я не хочу в этом участвовать, — сказал наконец. — Слышишь? Не хочу.
— Уже участвуешь. — Николай смотрел на него прямо. — Ашот знает, где ты работаешь. Знает, как тебя зовут. Хочешь или нет — ты в игре.
— Тогда я уеду.
— Куда?
— Куда угодно. В Москву, в Питер. К чёрту на рога.
— И что? Думаешь, Ашот тебя не найдёт?
Костя не отвечал.
— Сядь, — сказал Николай в третий раз. — Пожалуйста.
Костя сел. Медленно, будто ноги не держали.
— Что ты хочешь от меня? — спросил тихо.
— Помощи.
— Какой?
— Пока — просто будь рядом. Не ходи один, не выключай телефон. Если увидишь что-то странное — сразу звони.
— И всё?
— И всё. Пока.
Костя смотрел на отца. Долго, тяжело.
— Ты понимаешь, что натворил? — спросил наконец.
— Понимаю.
— И тебе не стыдно?
Николай помолчал.
— Стыдно, — сказал. — Но выбора не было.
— Выбор есть всегда.
— Не всегда, сын. Не всегда.
Встреча с Ашотом была назначена в том же ресторане — «Причал», угловой столик. Николай приехал один, как и в прошлый раз. Роман хотел ехать с ним — не пустил. Это его дело.
Ашот уже ждал. Без охраны — только он, кофе и пепельница.
— Николай Петрович, — кивнул приветственно. — Рад, что пришли.
— Говори.
— Прямо к делу? — Ашот улыбнулся. — Хорошо. Я ценю прямоту.
Он отодвинул чашку, наклонился вперёд.
— Вы меня утомили, Николай Петрович. Честно. Я предлагал по-хорошему — вы отказались. Я показал силу — вы не поняли. Теперь приходится… давить сильнее.
— При чём тут мой сын?
— Ни при чём. Пока. — Ашот развёл руками. — Я просто напоминаю, что у вас есть слабые места. У всех есть.
— Чего ты хочешь?
— Того же, что и раньше. Бизнес. Ваш бизнес. Только теперь — не партнёрство. Теперь — полная передача.
— С чего бы?
— А с того, что вы под следствием, Николай Петрович. Дело серьёзное, срок реальный. Если Марат заговорит — а он заговорит, рано или поздно — вам конец. Не лучше ли уйти красиво?
— Уйти — значит отдать тебе?
— Именно. За разумную цену, конечно. Я не жадный.
— Какую цену?
Ашот назвал сумму. Николай даже не усмехнулся — настолько она была смешной. Копейки за дело всей жизни.
— Нет.
— Подумайте.
— Уже подумал. Нет.
Ашот откинулся на спинку.
— Жаль, — сказал спокойно. — Очень жаль. Я надеялся, что вы образумитесь.
— Не надейся.
— Тогда пеняйте на себя. — Ашот встал. — У вас три дня, Николай Петрович. После этого будет больно. Всем.
Он вышел. Николай остался один.
Три дня. Что можно сделать за три дня?
Вечером собрались снова — уже без Кости. Николай, Роман, Лёха.
— Варианты? — спросил Николай.
— Полиция, — сказал Роман. — Написать заявление, рассказать про угрозы.
— Не поможет. Ашот — не дурак, прямых угроз не было. «Хороший мальчик» — это не угроза. Адвокат отобьёт за пять минут.
— Тогда что?
Лёха прокашлялся.
— Есть люди, Петрович. В области. Которые с Ашотом не дружат.
— Какие люди?
— Конкуренты. Он у них территорию отжал года три назад. До сих пор злые.
— И что они могут?
— Если договориться — многое. У них связи, ресурсы. Люди серьёзные.
Николай покачал головой.
— Это война. Настоящая, с трупами. Не хочу.
— А выбор? — Лёха смотрел прямо. — Ашот сам не отступит. Либо ты его, либо он тебя.
— Пока — не готов. Думаю дальше.
Думать было некогда. На второй день позвонил адвокат.
— Николай Петрович, плохие новости. Марат дал показания.
Внутри похолодело.
— Что сказал?
— Назвал вас организатором поставки. Говорит, вы собрали товар и привезли на точку. Он — только посредник.
— Сволочь.
— Возможно. Но теперь вы — обвиняемый. Контрабанда особо ценных биоресурсов. Дело серьёзное.
— Срок?
— Большой. Но с вашими обстоятельствами — возможен условный. Если сотрудничать со следствием.
— Сдать других?
— Да.
— Кого?
— Браконьеров. Витька вашего, остальных. Плюс — информация по каналам сбыта.
Николай не отвечал. Сдать Витька — значит похоронить человека. Ему под семьдесят, срок не переживёт.
— Нет, — сказал он.
— Николай Петрович…
— Нет. Ищите другой способ.
На третий день — последний из ультиматума Ашота — случилось то, чего Николай боялся больше всего.
Позвонила Людмила. Голос — мёртвый.
— Коля. Костю избили.
Больница — та же, где ему ставили диагноз. Другое крыло, травматология. Пахло хлоркой и бедой.
Костя лежал в палате — один, на железной койке. Лицо — сплошной синяк, левый глаз заплыл, губа разбита. Рука в гипсе — перелом.
— Пап, — прошептал, увидев отца. — Прости.
— За что?
— Не успел позвонить. Они… быстро.
Николай сел на край кровати. Внутри — пусто. Ни злости, ни страха. Только холод.
— Сколько их было?
— Двое. В масках. Ждали у подъезда.
— Что говорили?
— Ничего. Просто били. Потом один сказал: «Привет от Ашота. Папа знает, что делать».
Николай сжал кулак. Ногти впились в ладонь — боль отрезвила.
— Полиция?
— Роман вызвал. Приезжали, записали. Толку — ноль.
— Врачи что говорят?
— Сотрясение, перелом руки, ушибы. Через пару недель выпишут.
Николай кивнул. Встал.
— Пап, — Костя схватил его за руку здоровой рукой. — Не делай глупостей.
— Каких глупостей?
— Ты знаешь каких. Я вижу по глазам.
Николай смотрел на сына. Мальчик, которого он учил ловить рыбу, который плакал, когда первый раз порезал палец крючком. Вырос, выучился, стал хорошим человеком.
И вот — лежит с разбитым лицом. Из-за него, из-за отца.
— Отдохни, — сказал Николай. — Я разберусь.
— Пап…
— Разберусь.
Из больницы поехал не домой. Позвонил Лёхе.
— Те люди, про которых говорил. Свяжи меня с ними.
— Уверен, Петрович?
— Уверен.
Пауза.
— Завтра в десять. Место скину.
— Добро.
Николай убрал телефон. Смотрел на реку за окном — серую, тяжёлую. Скоро лето, вода потеплеет. Рыба пойдёт на нерест.
Он не увидит этого лета. Или увидит — но уже другим человеком. Тем, кто способен на всё.
Выбора не осталось. Ашот показал — по-хорошему не будет. Значит, будет по-плохому.
Ночью не спал. Лежал рядом с Людмилой, смотрел в темноту.
— Что ты задумал? — спросила она.
— Ничего.
— Врёшь.
Он повернулся к ней. В темноте лица не видно — только силуэт, запах.
— Люда, если со мной что-то случится…
— Не надо.
— Послушай. Деньги — в тайнике, ты знаешь где. Там шестнадцать миллионов. Хватит надолго.
— Коля…
— Рома знает, что делать. Слушай его. И Костю береги — ему поддержка нужна.
Людмила села на кровати.
— Что ты задумал? — повторила. — Скажи.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты будешь отговаривать. А я уже решил.
Она молчала. Долго.
— Ты убьёшь его? — спросила наконец. — Ашота?
Николай не ответил.
— Коля. Посмотри на меня.
Он сел рядом. В окно бил лунный свет — теперь видел её лицо. Глаза сухие, губы сжаты.
— Я тридцать пять лет с тобой, — сказала она. — Тридцать пять лет молчала, терпела, понимала. Но это… это другое. Это — конец.
— Знаю.
— И ты всё равно пойдёшь?
— Пойду.
Она закрыла глаза. Когда открыла — в них было что-то новое. Смирение.
— Тогда иди, — сказала. — И возвращайся. Слышишь? Обязательно возвращайся.
Николай обнял её. Крепко, как не обнимал много лет.
— Постараюсь, — сказал. — Обещаю.
