Сознание возвращалось толчками, как будто кто-то рывками вытягивал Виктора из вязкого, черного болота. Сначала появились звуки: мерное «кап-кап», далекое хлопанье двери и какой-то странный, свистящий шум, который, как оказалось, издавали его собственные легкие. Потом пришла вонь. Стойкий, тошнотворный дух хлорки, перемешанный с запахом дешевого хозяйственного мыла и кислым душком залежалых бинтов. Так пахли только советские больницы, где линолеум на полу был протёрт до дыр, а стены выкрашены в унылый цвет несвежей морской волны.
Виктор открыл глаза. Потолок плыл. Грязно-белая поверхность с сеткой мелких трещин то приближалась, то удалялась. В центре потолка висел плафон, набитый трупиками мух, отбрасывавший тусклый, мертвенный свет. Виктор попробовал повернуть голову, и в ту же секунду левое плечо прошила молния. Боль была такой силы, что он невольно вскрикнул, но из горла вырвался лишь жалкий, задушенный хрип.
— Очнулся! Господи, живой! — раздался где-то сбоку женский голос.
В поле зрения появилось лицо медсестры. Немолодая женщина в накрахмаленном колпаке, под которым прятались пергидрольные кудри. На её бледном лице выделялась ярко-красная помада, которая в этом стерильном полумраке смотрелась пугающе.
— Лежи, лежи, миленький! Не вздумай дергаться, — она прижала его за правое плечо пухлой рукой. — Сейчас я доктора позову. Борис Игнатьич! Борис Игнатьич, из седьмой пришел в себя!
Она выбежала из палаты, и Виктор услышал, как её резиновые тапочки шлепают по коридору: «шлёп-шлёп-шлёп». Каждое это «шлёп» отдавалось в его голове тяжелым молотом. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить.
Последнее, что осталось в памяти: кабина, залитая светом фар, оскаленное лицо Штыря, брызги стекла и резкий толчок в плечо. А потом — темнота. Холодная и бесконечная.
«Ольга… — обожгла мысль. — Где Ольга? Что с ней?»
Дверь распахнулась снова. В палату вошел мужчина в помятом белом халате, накинутом прямо поверх серого шерстяного свитера. Лицо у него было серое от хронического недосыпа, а под глазами висели тяжелые мешки. Он подошел к кровати, достал из кармана маленький фонарик и начал светить Виктору в глаза.
— Ну-ка, голубчик, посмотри на меня. Слышишь? — голос врача был низким и прокуренным. — Как зовут? Год какой сейчас?
— Виктор… — прошелестел он. — Девяносто четвертый… кажется.
— Соображает, — удовлетворенно хмыкнул врач, пряча фонарик. — Я Борис Игнатьевич, твой хирург. Ты, парень, в рубашке родился. Еще бы сантиметр вправо — и пуля бы разнесла ключицу в труху, ушла бы в легкое. А так — прошла под лопаткой, мясо порвала, кость только задела. Но крови ты потерял… Море. Мы тебя шестнадцать часов назад на стол положили. Еле вытащили.
— Шестнадцать часов… — Виктор попытался осмыслить цифру. Значит, сейчас уже вечер следующего дня. Или утро? За окном стояла мутная серость, разобрать время суток было невозможно. — Доктор… машина где? И этот… который со мной был?
Борис Игнатьевич вздохнул и начал проверять капельницу. Прозрачная жидкость мерно капала в трубку, уходящую под бинты на руке Виктора.
— Ты, Витя, про машину не у меня спрашивай, — врач посмотрел на него поверх очков. — Я хирург, а не ГАИшник. Привезли тебя на «скорой», с сопровождением. Состояние было — краше в гроб кладут. Давление по нулям, пульс еле ниточкой. Пока я тебя зашивал, тут в коридоре уже топтались. Из органов. Следователь твой дважды приходил. Злой как черт, всё рвался допросить. Еле выставил его, сказал, что ты еще не жилец. Но теперь-то он своего не упустит.
— Что со Штырем? — Виктор вцепился здоровой рукой в край простыни. — Он живой?
Врач нахмурился, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью.
— Не знаю я, кто там у тебя Штырь, а кто Гвоздь. Привезли тебя одного. Слышал только, как менты в коридоре калякали про труп в кабине. Так что, если твой напарник там был — земля ему пухом.
Виктор почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пустоту. Штырь мертв. Значит, он — единственный свидетель. Или единственный обвиняемый. Но хуже всего было другое: Глеб. Если груз пропал, а Штырь мертв, Глеб решит, что Виктор всё подстроил. А у Глеба — Ольга.
— Доктор, мне надо… мне надо позвонить, — он попытался приподняться, но боль в плече скрутила его судорогой. — Пожалуйста…
— Куда ты собрался, горемычный? — Борис Игнатьевич мягко, но твердо прижал его обратно. — Ты на ногах не устоишь. Гемоглобин ниже плинтуса, ты сейчас как лист осенний — дунь и рассыплешься. И телефонов тут нет. Больница районная, один аппарат в регистратуре, и тот через раз работает. Отдыхай. Сейчас Люда тебе укол сделает, поспишь. А завтра… завтра видно будет.
Врач ушел, и через минуту появилась медсестра Люда с шприцем в руках. Она ловко вколола что-то в катетер, пробормотав: «Терпи, касатик». По телу почти сразу разлилась приятная, ватная тяжесть. Боль не исчезла, но она отодвинулась куда-то на задний план, стала неважной. Виктор смотрел в окно, на голые ветки тополей, качающиеся на ветру. Ему казалось, что он всё еще едет в кабине «КамАЗа», и ритмичный шум в ушах — это гул мотора.
Он провалился в тяжелый, душный сон без сновидений.
Разбудил его скрип двери. Звук был резким, как выстрел. Виктор открыл глаза и сразу понял: время прошло. В палате стало темнее, сумерки за окном сгустились, превращая ветки деревьев в черные когти.
На табурете рядом с кроватью сидел человек.
Он не был похож на врача. На нем была кожаная куртка — потертая, с чужого плеча, и дешевый серый свитер с высоким горлом. Лицо у человека было обычным, из тех, что забываешь через секунду после встречи: невыразительный нос, тонкие губы, аккуратно зачесанные назад жидкие волосы. Но глаза… Глаза были желтоватыми, как у старого волка, и смотрели они не на Виктора, а сквозь него.
Человек достал из кармана пачку «L&M», выудил сигарету и, не спрашивая разрешения, щелкнул дешевой зажигалкой.
— Здесь нельзя курить… — прохрипел Виктор. — Больница.
— Можно, Витя. Всё можно, если знать, кому за это ничего не будет, — голос у гостя был сухим, скрипучим, как несмазанная дверная петля. Он глубоко затянулся и выпустил струю дыма в потолок. — Ну, давай знакомиться. Макар Савостин. Следователь по особо важным. Хотя, какие сейчас «важные»… Обычный бандитизм.
Он достал из папки, лежащей на коленях, лист бумаги и ручку.
— Значит так, Виктор. Слушай меня внимательно и старайся не врать. У меня сегодня день выдался паршивый, так что на сказки времени нет. Твой «КамАЗ» нашли сегодня в шесть утра в «кармане» на сорок втором километре федералки. Знаешь это место? Съезд к заброшенному карьеру.
Виктор молчал. Он чувствовал, как внутри него начинает натягиваться стальная струна.
— Машина — в решето, — продолжал Савостин, стряхивая пепел прямо на пол. — В кабине живого места нет. Радиатор пустой, лобовуха в крошку. Ты на руле лежал, весь в юшке. Хирург твой говорит, чудо, что не замерз. Мороз-то ночью ударил под десять.
Савостин сделал паузу, затянулся еще раз и наклонился ближе к Виктору. Запах табака смешался с запахом перегара — легким, едва уловимым, но отчетливым.
— А теперь самое интересное, Витя. На пассажирском месте мы нашли твоего дружка. Глебов Геннадий, по кличке Штырь. Хороший был парень, в определенных кругах известный. Только вот беда — мертвый он. Пуля в затылок, в упор. Прямо в твоей кабине, Витя. Из его собственного ТТ. Как так вышло, а?
Виктор почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Пуля в затылок? Но он же видел, как Штырь отстреливался… Или не видел? В тумане боя всё перемешалось.
— Я не знаю, — выдавил Виктор. — Мы… на нас напали. Черный фургон. Они стреляли.
— Черный фургон, говоришь? — Савостин криво усмехнулся. — Ну-ну. Фургонов у нас в области много. А вот «КамАЗов» со спецгрузом — мало. Давай-ка, расскажи мне, мил человек, как так получилось: простой работяга с чулочной фабрики, примерный семьянин, везет в кузове… — он заглянул в свои записи, — везет в кузове дефицитную пряжу, которая по накладным стоит как пол-города, а в кабине у него сидит матерый уголовник?
— Я его не знал, — Виктор старался, чтобы голос не дрожал. — Он на трассе подсел. Голосовал. Сказал — до города подбросить. Я и взял… Время такое, на бензин подзаработать хотел.
Савостин вдруг резко подался вперед, так что его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Виктора. Желтые глаза хищно сузились.
— Ты мне это д…о не втирай, стахановец! — прошипел он. — «Голосовал» он! Штырь никогда на трассе не голосовал. У него свой «мерс» был, тонированный в круг. Так что давай заново. Куда везли груз? Кому должны были скинуть?
— Я не знаю ни про какой груз, — Виктор упрямо уставился в потолок. — Пряжа. Обычная пряжа. На базу вез.
— Пряжа? — Савостин захохотал. Смех у него был неприятный, сухой. — Ну да. Пряжа. Только вот когда мои пацаны прицеп вскрыли, там никакой пряжи не было. Пустой кузов, Витя. Даже пыли не осталось. Только кровь на полу и пустая пачка от «Астры». Куда товар дел? С кем договорился? Думал, Штыря завалишь, груз скинешь и чистеньким из воды выйдешь?
Виктор похолодел. Груз пропал. Если его забрал не Мирон (а Мирона Виктор выдумал в своем бреду или видел на самом деле?), значит, его забрали те, из черного фургона. И теперь Глеб не получит ничего.
— Я не убивал его, — прошептал Виктор. — Мы вместе отбивались.
— Вместе отбивались, — передразнил следователь. — Красиво поешь. Прямо как в кино «Место встречи изменить нельзя». Только ты не Шарапов, Витя. Ты — соучастник. У нас на тебя — групповой разбой, контрабанда и мокруха. Штырь — это тебе не просто гопник с окраины, за него спросят. И те, кто сверху, и те, кто снизу.
Савостин встал, заложил руки за спину и начал мерно ходить по крохотной палате. Каждое его слово падало, как камень в колодец.
— Давай по-хорошему, Виктор Николаевич. Ты мужик взрослый, не пацан. У тебя жена, Ольга… Александровна, кажется? Дочка, сыновей двое? В школу ходят?
При упоминании имен близких сердце Виктора сжалось в ледяной кулак.
— Где они? — выдохнул он.
Савостин остановился у окна, глядя на свое отражение в темном стекле.
— А вот это правильный вопрос. Ты молодец, соображаешь… Жену твою дома мы не нашли. Где она?
Виктор дернулся, пытаясь встать, но дикая боль в плече и слабость во всем теле бросили его обратно на подушки. Со стоном он прикрыл глаза.
— Глеб… — прохрипел он. — Это Глеб.
— О, — Савостин обернулся, в его глазах блеснуло удовлетворение охотника. — Значит, Глеба мы всё-таки знаем. Имя всплыло. Это хорошо. Это прогресс. Ну так что, Витя? Рассказывай. Кто такой Глеб? Где его база? Что было в ящиках? Золото? Валюта? Оружие?
Виктор молчал. Он понимал: если он сейчас заговорит, Ольгу убьют сразу. Савостин не защитит её. Милиция в эти годы сама боялась таких, как Глеб. А Глеб… Глеб не прощает предательства. Если Виктор скажет хоть слово следователю, это станет смертным приговором для всей его семьи.
— Я ничего не знаю, — твердо сказал он, глядя Савостину прямо в глаза. — Я простой водила. Мне сказали — вези, я вез. Кто такой Глеб, я слыхом не слыхивал. А Штырь… Штырь просто попутчик.
Савостин медленно подошел к кровати. Его лицо изменилось. Исчез напускной смех, исчезла скучающая мина. Теперь перед Виктором стоял опасный, злой зверь в человечьем обличье.
Он наклонился так низко, что Виктор почувствовал его несвежее дыхание.
— Слушай меня, тля, — прошипел Савостин, и его голос вибрировал от ярости. — Ты думаешь, ты самый умный? Думаешь, поиграешь в партизана, и всё само рассосется? Не рассосется. Знаешь, почему я здесь сижу, а не в кабинете? Потому что за этот груз меня сверху так за горло взяли, что я дышать не могу. Там люди такие, что твой Глеб — для них просто муха навозная. И если я завтра не принесу им адреса и фамилии, они меня съедят. А я, Витя, очень не хочу, чтобы меня ели.
Он схватил Виктора за здоровое плечо и с силой тряхнул его.
— Ты у меня заговоришь. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Знаешь, что такое «пресс-хата»? Нет? Узнаешь. Как только хирург скажет, что ты можешь сидеть, я тебя оформлю в СИЗО-1. В общую камеру к «синим». Я им шепну на ушко, что ты — крыса, которая общак в лесу закопала. Знаешь, что они с тобой сделают? Они тебя не убьют, нет. Это слишком просто. Они тебя будут разбирать по кусочкам. Долго. Неделю. Две. Ты будешь умолять меня о пуле в лоб, а я буду сидеть рядом и курить.
Виктор смотрел на него, и в его душе поднималась какая-то тупая, безнадежная ярость. Он видел перед собой не закон, не справедливость. Он видел еще одну банду, только в форме.
— И про Ольгу свою забудь, — Савостин отпустил его плечо и брезгливо вытер руку о штаны. — Её уже нет. Ты же сам понимаешь. Если она к Глебу попала — значит, отработанный материал. Глеб свидетелей не оставляет. Он её сейчас попользует, а потом в лесополосе закопает. И детей твоих найдут. У нас детдома — места суровые, там пацаны быстро волчатами становятся. Если выживают.
Виктор стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло.
— Ну? — следователь выпрямился, поправляя куртку. — Будешь говорить или мне сразу оформлять тебя на этап?
— Пошел ты… — выдохнул Виктор.
Савостин замер. Секунду в палате стояла такая тишина, что слышно было, как за окном шуршит по стеклу мокрый снег. Потом следователь медленно, очень медленно сложил бумаги в папку.
— Зря, — коротко бросил он. — Очень зря, Витя. Ты сейчас совершил самую большую ошибку в своей жизни.
Он подошел к двери, взялся за ручку и обернулся. В свете тусклой лампы его лицо казалось высеченным из серого камня.
— До утра… подумай. Может, крики жены тебе во сне послышатся. Это очень помогает.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что штукатурка над кроватью посыпалась мелкими белыми крошками…
