Глава 35
Земцова на месте не оказалось — поехали домой — нужно было предупредить детей. Виктор стоял в прихожей, прислонившись спиной к обитой дерматином двери. Он не включал свет. Левое плечо горело, рана пульсировала в такт бешеному ритму сердца, но это была лишь тень той боли, что ворочалась внутри.
— Папа? — тихий, сорванный голос из глубины коридора заставил его вздрогнуть.
Олеся стояла в дверях кухни. В темноте её силуэт казался совсем тонким, почти прозрачным. Она не спала — это было ясно по тому, как быстро она отозвалась на скрип замка.
— Это я, Лесь. Спи, — хрипло ответил Виктор, не двигаясь с места.
— Я не могу спать. Я ждала.
Она сделала шаг вперед и всё-таки протянула руку к выключателю. Вспыхнул тусклый свет пыльной лампочки в прихожей. Олеся вскрикнула, прижав ладони к лицу.
Виктор выглядел страшно. Куртка в бурых пятнах, костяшки пальцев разбиты в кровь, лицо серое, осунувшееся, с глазами, в которых выгорело всё человеческое.
— Папа… что это? Ты ранен? Опять?!
— Нет, — он медленно начал стаскивать куртку, шипя от боли в плече. — Это не моя кровь, Леся.
Он прошел на кухню, тяжело опустился на табурет. Дочь шла за ним по пятам, боясь и в то же время не смея отвести взгляд. Виктор включил чайник — старый, эмалированный, который долго и натужно запевал свою заунывную песню. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы они перестали так заметно дрожать.
— Ты был там? — прошептала Олеся, присаживаясь на край соседнего стула. — У Глеба?
Виктор поднял на неё глаза. Он долго молчал, глядя, как пар начинает струиться из носика чайника. В голове крутились тысячи слов, оправданий, лживых утешений, но он понял: сейчас — единственный момент, когда он может быть с ней честен. Наверное, последний момент.
— Да, — выдохнул он. — Я был там.
— И что? Ты… ты видел его?
— Видел. Больше никто его не увидит, Леся. Никогда.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как за стеной у соседей тикают часы. Олеся медленно выпрямилась, её глаза расширились, наполняясь осознанием того, что именно сейчас сказал отец.
— Ты его убил? — её голос сорвался на свист.
— Я сделал то, что должен был, — Виктор смотрел в окно, в черную пустоту февраля. — Человека, который лишил твою маму жизни, больше нет. Я обещал ей… там, на кладбище. Я не мог иначе, дочка. Если бы я этого не сделал, я бы никогда не смог смотреть тебе в глаза. Не смог бы войти в этот дом.
Олеся вдруг резко встала. Её начало трясти — мелко, лихорадочно. Она обхватила себя руками за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Нет… нет, нет, нет! — вскрикнула она, и в этом крике было столько боли, что Виктор невольно сжался. — Папа, зачем?! Зачем ты это сделал?!
— Леся, тише, мальчишек разбудишь…
— Какое мне дело до мальчишек?! — её голос перешел в настоящую истерику. — Ты убил его! Ты стал таким же, как они! Ты теперь убийца! Мамы нет, а теперь и тебя не будет! Ты понимаешь, что ты сделал?!
Она упала на колени прямо на линолеум, закрыв лицо руками, и зарыдала — навзрыд, с надрывом, так, как плачут только тогда, когда мир окончательно рушится.
Виктор сполз со стула, попытался обнять её правой рукой, но она оттолкнула его.
— Не трогай меня! У тебя руки в крови! — кричала она сквозь слезы. — Тебя же посадят! Тебя заберут! Что мы будем делать?! А братишки? же маленькие! Папа, за что ты так с нами?!
Виктор замер, его рука бессильно упала на пол. Каждое слово дочери било больнее пули. Он ведь думал, что совершает подвиг, что очищает землю от м…и ради них. А оказалось — он просто доламывал то, что еще уцелело после смерти Ольги.
— Послушай меня, — он заставил её поднять голову, поймал её взгляд своим — тяжелым и бесконечно усталым. — Послушай внимательно. Завтра… завтра утром я сам пойду в милицию.
Олеся осеклась, икая от слез.
— Сам? Зачем? Скройся, убеги! Дядя Сережа поможет, он же говорил…
— Нет. Бегать я не буду. Это не выход. Если я убегу, Глебовы псы всё равно придут сюда. Будут искать меня, будут трясти вас. А так… так я поставлю точку. Я совершил преступление, Леся. По закону, по совести — как хочешь называй. И я за него отвечу. Это единственный способ сделать так, чтобы вас оставили в покое. Чтобы у вас была фамилия, а не клеймо семьи беглого каторжника.
— Ты уйдешь… — она снова зарыдала, но уже тише, безнадежнее. — Ты нас бросаешь.
— Я вас не бросаю. Я вас спасаю. Земцов присмотрит, я с ним говорил. Саня Борода, Лом — они не оставят. И тетя Лена приедет.
Олеся уткнулась ему в плечо. Виктор гладил её по волосам, чувствуя, как внутри него что-то окончательно каменеет. Весь гнев, вся ярость вышли вместе с той обоймой в подвале охотничьего домика. Осталась только бесконечная, выжженная пустота.
— Спи, маленькая, — шептал он. — Спи. Еще есть несколько часов. Пойди приляг.
Он долго сидел на кухне один, пока небо за окном не начало медленно сереть, превращаясь из черного в грязно-свинцовое. Последнее утро его прежней жизни.
В семь часов, когда в доме начали просыпаться звуки — где-то хлопнула дверь, в трубах зашумела вода — Виктор подошел к телефону. Старый дисковый аппарат стоял в коридоре на тумбочке. Пальцы плохо слушались, диск крутился со скрипом.
— Алло? Лена? — сказал он, когда на том конце подняли трубку. — Да, это Витя. Прости, что так рано.
Голос двоюродной сестры звучал заспанно и тревожно. Лена жила в соседнем поселке, была женщиной простой, работящей, и Виктора всегда уважала.
— Витя? Случилось что? Опять про Олю…
— Нет, Лена. Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты приехала. Прямо сейчас. Бери такси, я оплачу, или на попутке… Неважно. Просто приезжай.
— Да что произошло-то?! Голос у тебя какой-то… неживой.
— Меня садят в тюрьму, Лена. Не спрашивай ничего, по телевизору потом увидишь или добрые люди донесут. У меня времени — час. Детей не на кого оставить. Олеська одна не сдюжит, хоть и храбрится. Присмотришь за ними? Поживешь здесь, пока… пока всё не решится.
На том конце провода повисла тяжелая, гулкая тишина. Виктор слышал, как Лена тяжело дышит в трубку.
— Витя… Ты что, ввязался во что-то? Господи, за что ж на вашу семью такое…
— Лена, время! — почти крикнул он. — Ты приедешь?
— Приеду, Витенька… Приеду, конечно. Куда ж я их брошу, кровинушек-то. Собираюсь уже. Через сорок минут буду.
— Спасибо. Ключи у Олеси будут. Деньги в шкафу, в белье, я ей покажу. Всё, жду.
Он положил трубку. Теперь оставалось самое сложное — мальчишки. Димка и Пашка уже возились в своей комнате, обсуждая какую-то игру. Виктор вошел к ним, присел на край кровати.
— Пап! —средний подскочил к нему. — А мы сегодня на горку пойдем? Ты обещал!
Виктор сжал зубы так, что челюсть свело. Он прижал к себе обоих сыновей, вдыхая запах их волос, запах детского сна и беззаботности.
— Не сегодня, сынок. Папе… папе нужно уехать в командировку. Очень срочно.
— Опять на Камазе? — расстроился младший. — Ты же только приехал! Мама ушла, ты уезжаешь…
— Так надо, пацаны. Понимаете? Работа такая. Тетя Лена сейчас приедет, она с вами побудет. А вы слушайтесь Олесю. Она теперь за главную. Поняли меня?
Мальчики притихли, чувствуя неладное. В их маленьких мирах, уже надломленных смертью матери, снова повеяло холодом.
— А ты скоро вернешься? — спросил средний, заглядывая отцу в глаза.
— Не скоро, сынок. Но я буду писать. И буду думать о вас каждый день. Каждую минуту.
Он поцеловал их, быстро встал и вышел, боясь, что если задержится еще на секунду, то не сможет заставить себя уйти. В коридоре его ждала Олеся. Она уже умылась, лицо было бледным, но глаза — сухими и решительными.
— Лена приедет скоро, — сказал Виктор, натягивая чистую куртку. Куртку с пятнами он скомкал и засунул в пакет — её он отдаст следователю. — Деньги здесь, в тумбочке, я еще в шкаф положил. Тетя Лена знает. Если что — сразу звони Земцову. Помнишь номер?
— Помню, папа.
— И Сане Бороде позвони. Он поможет, если прижать надо будет.
Виктор взял заранее собранную небольшую сумку: смена белья, мыло, бритва, пачка чая. Больше ему там ничего не понадобится.
— Ну, прощай, дочь.
Он обнял её — крепко, до хруста в ребрах. Олеся уткнулась ему в грудь, плечи её снова затряслись, но она не закричала.
— Мы будем ждать, — прошептала она. — Мы все будем ждать. Сколько бы ни пришлось.
Виктор вышел на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за его. Он постоял мгновение, глядя на дерматиновую обивку, а потом быстро зашагал вниз.
***
Утро было серым, промозглым. Город просыпался, выплевывая на улицы толпы людей в серых одеждах. Мимо проезжали дребезжащие трамваи, где-то вдалеке гудел завод. Обычный будний день.
Виктор шел по центральной улице в сторону горотдела милиции. Плечо ныло, напоминая о каждом шаге, но он шел ровно, не горбясь. Прохожие оглядывались на него — мужик в хорошей куртке, с суровым лицом, идет куда-то с сумкой через плечо. Наверное, в командировку. Наверное, к семье.
Здание горотдела — приземистое, из серого кирпича, с решетками на окнах первого этажа — показалось из-за поворота. Над входом висел облезлый красный флаг, хлопающий на ветру. У входа курили двое дежурных, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.
Виктор остановился у ворот. Достал из кармана последнюю сигарету, прикурил. Дым был горьким, как полынь. Он жадно затянулся, глядя на то, как снежинки тают на горячем пепле.
«Вот и всё, Витя, — подумал он. — Конец рейса».
Он бросил окурок в урну, поправил сумку и зашагал к массивным дверям с табличкой «Дежурная часть».
Внутри пахло старой бумагой, немытым полом и безнадегой. За толстым стеклом сидел заспанный сержант, лениво листая какой-то журнал.
— Чё надо? — не поднимая глаз, спросил он.
Виктор подошел вплотную к стеклу. Его голос звучал спокойно и отчетливо, перекрывая шум работающего в углу телевизора.
— Я — Виктор Николаевич. Водитель.
Сержант поднял глаза, нахмурился, пытаясь что-то вспомнить.
— И чё? По какому вопросу? Заяву писать?
— Писать, — кивнул Виктор. — Явку с повинной. Я вчера ночью убил Глеба и еще четверых на охотничьей базе в Сосновом бору. Зовите следователя Савостина. Он меня ждет.
Сержант замер. Ручка выпала из его пальцев, ударившись о стол с сухим стуком. В дежурке мгновенно стало тихо. Второй милиционер, сидевший на диване, медленно потянулся к кобуре.
— Ты чё, мужик, бредишь? — прошептал сержант, медленно вставая. — Какого Глеба?
— Того самого. Бандоса, — Виктор положил сумку на пол и поднял руки, ладонями вперед. — Вызывайте Савостина. И опергруппу на базу отправляйте. Там прибираться долго придется.
Где-то наверху захлопнулись двери, послышались бегущие шаги. Виктор стоял посреди грязного вестибюля, глядя на облупившуюся краску на стенах. Он чувствовал, как с его плеч медленно сползает огромная, непосильная тяжесть.
Он сделал то, что должен был. Он защитил свою семью. Он отомстил за Ольгу. И теперь он готов был заплатить за это любую цену.
С лестницы сбежал Савостин. Он был непривычно взлохмачен, без пиджака, в расстегнутой на вороте рубашке. Увидев Виктора, он замер на последней ступени, и на его лице отразилась такая гамма чувств — от неверия до животного страха — что Виктор невольно усмехнулся.
— Ты… — выдохнул Савостин. — Ты что здесь делаешь?!
— Пришел сдаваться, начальник, — спокойно ответил Виктор. — Оформляй. Только ручку возьми новую — писать придется много.
Савостин медленно подошел к нему, глядя как на привидение. Он понял: его игра окончена. Глеба больше нет, а значит, и защиты больше нет. И этот водила, которого он считал шелупонью, только что раздавил их всех одним махом.
— В наручники его, — сиплым голосом скомандовал следователь. — Быстро!
Запястья Виктора стянул холодный металл. Щелчок наручников прозвучал в тишине как окончательная точка в длинном, изматывающем рейсе. Его потянули к лестнице, в сторону камер и допросных. Виктор шел, не сопротивляясь. Он смотрел в окно, где сквозь серые тучи вдруг пробился тонкий, луч солнца. Весна всё-таки наступала…
