Глава 11. Золотая дегустация и тени в серой шинели
Утро в Красном выдалось таким ясным, что хоть в космос без ракеты прыгай — до самого Гагарина долетишь. Небо синее-синее, точно его вчерашним молоком из тех взорванных пирамидок отмыли, а воздух — чистый, звенящий, пахнущий свежей хвоей и… раскаленным металлом. Клавдия Ивановна стояла на крыльце Сельпо, щурясь от яркого солнца. В горле больше не было кома, зато в животе ворочалось предчувствие — тяжелое, как та швейная машинка, которую Счетовод в изнанку утащил. На запястье шрам в форме буквы «Z» нынче не горел, а мелко пульсировал, точно там, под кожей, крошечный маятник время отстукивал.
— Ну чего ты, Васька, паразит, — прошептала она коту, который терся о её резиновые сапоги. — Чай, видишь, какой подарок нам Масленица оставила?
Она обернулась и глянула внутрь магазина. Там, на том самом месте в углу, где аккурат три дня назад стоял «Зингер», теперь высилось ОНО. Огромный стебель кукурузы, уходящий верхушкой под самый потолок. Листья у него были не зеленые и даже не пурпурные, а из чистейшего, червонного золота. Они не шелестели, а звенели — тонко так, мелодично, точно тысячи маленьких колокольчиков на ветру. Початки же, тяжелые и гладкие, светились изнутри мягким, солнечным светом.
— Клавдя! Ты только глянь! — в магазин влетела Анисья, на ходу срывая с головы платок. — Бают, дед Егор через окно подсмотрел, а у тебя тут — сокровищница! Дескать, золото-то оно настоящее? Или Николай Петрович твой опять агрономию подменил?
Клавдия Ивановна выпрямила спину, поправляя штапельное платье. — Золото или нет, Анисья, а в опись заносить надо. Тот, кто считает, за каждую иголку спросил, а тут — целый куст… дескать, рекордный урожай.
— Рекордный! — фыркнула соседка, подходя к золотому стеблю. Она осторожно протянула палец, хотела коснуться листа, но тот вдруг дернулся и издал звук, похожий на сигнал точного времени: «Бум!». Анисья отшатнулась, прижав руку к груди. — Ой, батюшки! Живая она, Клавдя! Паразит этот куст, кусается! В горле-то сохнет… Чай, не к добру это золото. Баял мастер Луи, что золото, рожденное из ниток — это слезы изнанки.
— Перестань, Анисья! — Клавдия Ивановна подошла к прилавку, на котором лежала амбарная книга. — У нас нынче день официальный. Бают, из самого Райисполкома едут, а с ними — Тот, кто принимает. Комиссия из Москвы, дескать. Будут наш опыт кукурузный на всю страну транслировать.
В этот момент за окном раздался рокот. Нет, не рокот — тяжелый, властный гул. К Сельпо, взметая белую пыль, подкатили три черные «Чайки». Лакированные, хищные, они замерли у крыльца, точно три гроба на колесиках. Дверцы открылись разом, и на пыльную дорогу вышли люди. Все в серых шинелях, несмотря на весеннее тепло, лица серые, глаза затянуты дымкой.
А впереди всех шел КТО-ТО. Невысокий, плотный, в черном костюме, который сидел на нем так жестко, будто был из фанеры выпилен. На ногах — лаковые штиблеты, в которых отражалось всё Красное, но как-то криво, перекошено. Лицо у него было гладкое, без единой морщинки, точно его утюгом «Зингера» прогладили, а вместо одного уха — блестящий металлический диск.
— Клавдия Ивановна? — голос у гостя был высокий, визгливый, точно нитка рвется. — Я Тот, кто принимает. Приехали ваш… метафизический вклад в продовольственную программу оценивать.
Клавдия вышла на крыльцо, чувствуя, как под мышками штапеля становится мокро от холодного пота. — Здравствуйте, дескать… Рады гостям, чай, по-нашему, по-деревенски встретим.
— Не надо по-вашему, — отрезал Тот, кто принимает. — По-нашему будем. Николай! А ну-ка, покажи объект!
Из второй машины вылез Николай Петрович. Вид у него был… странный. На нем был новый костюм, но очки опять заклеены изолентой, а двигался он так, будто в каждом суставе у него по ржавому гвоздю вбито. Он посмотрел на Клавдию, и в его глазах она увидела тихий ужас.
— Клавдия Ивановна… — прошептал он, подходя ближе. — Ирония судьбы в том, что Тот, кто принимает, очень не любит сладкие огурцы. Он считает их… идеологической диверсией. Будьте осторожны, дескать.
Гости вошли в Сельпо. Тот, кто принимает, замер перед золотой кукурузой. Он достал из кармана маленькое увеличительное стекло и начал разглядывать початки. — Так… стежок ровный… натяжение нити в норме… — бормотал он. — Но почему золото? В плане было сказано — янтарь! Вы, Ивановна, дескать, превысили полномочия изнанки. Золото — это валюта, а у нас — социализм!
— Да какой же это социализм, паразит вы этакий! — не выдержала Анисья из угла. — Она по ночам «Бум-бум» делает! И кусается!
Гость медленно повернул к ней голову. Его металлический диск на месте уха начал вращаться с тихим жужжанием. — Гражданочка, вы в Райисполкоме на учете не состоите? Инструкция 1961 года позволяет нам… калибровать лишние голоса. Не мешайте работать, дескать.
Он повернулся к Клавдии. — Ну что ж, хозяйка. Будем пробовать. Рекордный урожай должен иметь вкус победы. Отрезай початок.
Клавдия Ивановна похолодела. — Как же я его отрежу? У меня и ножа-то такого нет, чтоб золото брал.
— У Николая есть, — Тот, кто принимает, кивнул специалисту по науке.
Николай Петрович достал из кармана складной нож. Лезвие у него было черное, пахнущее кладбищем и серой. Он подошел к кусту, и золотая кукуруза вдруг задрожала, издав жалобный писк. Николай замахнулся — и в этот момент из-за печки выскочил Васька. Кот вцепился в штанину Николая, зашипел, глаза желтые — как лампочки.
— Брысь, паразит! — крикнул Николай, но руку не опустил.
Лезвие коснулось стебля. Раздался звук, от которого у всех присутствующих разом заныли зубы — скрежет металла по хрусталю. Золотой початок упал на прилавок с тяжелым гулом.
— Пробуйте, — велел Тот, кто принимает.
Клавдия дрожащими руками очистила початок от золотой обертки. Внутри зерна были крупные, прозрачные, точно бриллианты из того лопнувшего телевизора. От них шел жар, обжигающий пальцы.
— Ешьте, Ивановна. Вы первая, дескать, материально ответственная.
Клавдия Ивановна посмотрела на Николая. Тот едва заметно кивнул. Она взяла одно зерно, положила в рот. И в тот же миг мир вокруг неё взорвался.
Это не было вкусом еды. Это был вкус ПАМЯТИ. Она почувствовала всё сразу: как её мать плакала над похоронкой в сорок втором, как она сама первый раз поцеловала Николая в тумане, как Анисья тайно сахар из мешков отсыпала… Каждая крупинка жизни, каждый «шершавый» миг Красного превратился в этот горький, соленый и одновременно сладкий вкус.
— Ох… — выдохнула она, оседая на пол. В глазах посыпались зеленые искры. — Паразит… как же горько-то…
— Горько? — Тот, кто принимает, прищурился. — Непорядок. В отчетах должно быть — сладко. Николай, дескать, почему у народа вкус неправильный?
Николай Петрович поднял зерно, попробовал. Лицо его исказилось, очки сползли на кончик носа. — Это психосоматика, товарищ Председатель. Избыток искренности на квадратный метр подкладки. Нужно… нужно добавить соли.
— Где я вам соль возьму?! — вскрикнула Клавдия. — У нас соль в Сельпо — дефицит! Одни сладкие огурцы остались!
Тот, кто принимает, вдруг начал расти. Его серая шинель раздулась, заполнив всё пространство магазина. Помощники его, одинаковые серые тени, начали обступать Клавдию, вынимая из футляров длинные стальные аршины.
— Ирония ситуации в том, Ивановна, — проскрежетал Председатель, и его металлический диск завращался так быстро, что посыпались искры, — что мы не будем принимать кукурузу. Мы будем принимать ДЕРЕВНЮ. Прямо целиком. Зашьем её в мешок и отправим в управление на вечное хранение. Дескать, слишком много вы тут метафизики развели.
В магазине потемнело. Окна Сельпо опять затянуло белой мутью. Золотая кукуруза в углу начала расти с невероятной скоростью, обвивая стеблями прилавки, весы, мешки с мукой. И на каждом листе проступали красные буквы: «ЛИКВИДИРОВАНО. СПИСАНО. ЗАШИТО».
— Нет! — закричала Клавдия, хватая амбарную книгу. — Не дам! Это моя деревня! Мои огурцы! Мой Васька!
Она бросилась к Председателю, замахиваясь книгой, но тот только щелкнул пальцами — и страницы книги превратились в стаи черных мух, которые с гудением разлетелись по магазину.
— Шей-пошивай, — прошептал Председатель, подходя вплотную. — Красное зашивай…
Николай Петрович вдруг вскинул голову. Очки его сверкнули. — Клавдия Ивановна! Сахар! Тащите сахар из подсобки!
— Да зачем он нужен?! — орала она, отбиваясь от серых теней.
— Гипергликемический шок Нави! — закричал Николай, и в его голосе прорезалась прежняя научная ирония. — Они боятся сладости, которая не измерена! Тащите мешок, дескать, это наш последний шанс распороть эту шинель!
Клавдия Ивановна, вспомнив, как она мешки ворочала, рванулась в подсобку. Тени пытались её схватить, иглы аршинов кололи в спину, но ярость в груди горела жарче любой печи. Она схватила последний мешок сахара — тот самый, влажный, пахнущий свеклой.
— Нате! Подавитесь, паразиты! — выкрикнула она, вылетая в зал.
Она распорола мешок прямо над золотым кустом. Белый песок хлынул на сверкающие листья. И в ту же секунду кукуруза вскрикнула — тонко, пронзительно, точно Гагарин из репродуктора. Золото начало тускнеть, превращаясь в обычную, серую бумагу.
Председатель закричал, закрывая лицо руками. Его серая шинель начала съеживаться, точно её в кипятке постирали. Металлический диск на ухе лопнул со звоном, и из него посыпались не винтики, а… сухие кукурузные зерна.
— Время! — прошипел он. — Опять это проклятое время… Бум… Бум…
В этот момент репродуктор на стене захрипел, и сигналы точного времени «Маяка» ударили так мощно, что все стекла в Сельпо вылетели наружу. — Бум! — ударило в Председателя. — Бум! — отозвалось в Николае. — Бум! — прошило Клавдию насквозь.
Свет стал таким ярким, что всё исчезло.
Когда Клавдия Ивановна открыла глаза, она сидела на крыльце Сельпо. Был полдень. Пыль на дороге улеглась. Никаких «Чаек», никаких людей в серых шинелях. Только Васька сидел рядом и старательно вылизывал лапу.
Внутри магазина была тишина. Никакого золотого куста. На полу лежала куча старых газет и рассыпанный сахар. А в углу… в углу снова стояла швейная машинка «Зингер». Холодная, черная, неподвижная.
— Николай Петрович? — позвала она, оглядываясь.
Специалист по науке сидел на обочине дороги, вытирая лицо платком. Пиджак его был в пыли, очки висели на одном ушке. — Здесь я, Клавдия Ивановна… дескать, ирония ситуации в том, что комиссия приняла наш урожай.
— Как это — приняла? — она подошла к нему. — Они же исчезли!
Николай Петрович указал на прилавок. Там, среди сахарной пыли, лежал один-единственный предмет — красная папка с золотым гербом СССР. Клавдия открыла её. Внутри был приказ по Райисполкому: «Считать опыт деревни Красное по выращиванию кукурузы завершенным. Признать результат… НЕМАТЕРИАЛЬНЫМ. Снять магазин с баланса Нави. Клавдии Ивановне объявить благодарность с занесением в личное дело изнанки».
— Это что же… мы свободны? — прошептала она.
— Свободны, — Николай Петрович улыбнулся, и на его губах она снова увидела тот самый пурпурный след. — Дескать, наука и сахар — великая сила. Но завтра, Ивановна, приедут устанавливать телефон. Бают, это еще более метафизическая штука, чем швейная машинка.
Клавдия Ивановна присела рядом с ним на теплую землю. — Ну и пущай едут. Мы теперь ученые. Мы теперь, дескать, каждую иголку в этой жизни знаем.
Она не знала, что в Москве, в одном из кабинетов на Старой площади, КТО-ТО в серой шинели сейчас медленно зашивает порванное ухо золотой ниткой, а в его глазах отражается маленькая точка на карте — деревня Красное.
— Ох, паразит… — выдохнула Клавдия, прислоняясь головой к плечу Николая Петровича. — Паразит ты, Васька, чего опять под ногами крутишься?
Она еще не знала, что телефон, который привезут завтра, будет звонить только по ночам, и голос в трубке будет очень похож на её собственный. Но это будет завтра. А сегодня в Красном пахло весной и победой над изнанкой.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
