Глава 13. Парижский шик и изнанка кадра
Утро в Красном выдалось такое, что хоть в журнал «Советский экран» фотографируй: небо чистое, как слеза младенца, а солнце золотит крыши так ласково, точно прощения просит за все прошлые бесчинства. Клавдия Ивановна сидела на крыльце Сельпо, поправляя свежий белый платок. В горле нынче было сухо, зато в пальцах — покалывало. Шрам на запястье в форме буквы «Z» подставила солнышку, а он, паразит, не розовел, а отливал какой-то перламутровой синью, точно под кожу чешую зашили.
— Ну чего ты, Васька, — шепнула она коту, который развалился на прилавке, жмурясь на пылинки. — Чай, сегодня день особенный? Бают, из самой Москвы гостей везут. Да не наших, а… дескать, заграничных.
В этот момент за лесом раздался гул. Тонкий такой, интеллигентный, не как у ихнего трактора, что мазутом на всю округу кашляет. На пригорок, взметая легкую серебристую пыль, выкатился автобус. Синий, лакированный, с огромными стеклами, за которыми виднелись люди — ишь, нарядные какие! На боку автобуса золотыми буквами было выписано: «ИНТУРИСТ. КУЛЬТУРНЫЙ ОБМЕН».
Автобус замер у Сельпо. Дверца открылась с тихим вздохом, и на пыльную дорогу высыпала толпа. Женщины в тонких пальто, мужчины в беретах и с черными футлярами на ремнях. И пахнуло от них не махоркой и не парным молоком, а чем-то таким… столичным, нездешним, от чего у Клавдии Ивановны сразу ком в горле встал.
А впереди всех шла ОНА.
Клавдия Ивановна даже глаза протерла. На дорогу вышла женщина — высокая, стройная, точно березка на ветру. На ней был костюм из небесно-голубого шелка, на голове — маленькая шляпка с вуалеткой, а губы… губы у неё были накрашены точь-в-точь таким же пурпуром, как у Клавдии в комоде. Лицо же — один в один та манекенщица из журнала «Огонек», что Клавдия в подсобке хранила. Только глаза… глаза под вуалью были не живые, а серые, как оловянные пуговицы.
— Клавдя! — из-за угла правления выскочила Анисья. Вид у неё был такой, будто она в космос без скафандра слетала: платок на затылке, глаза по плошке. — Глянь, глянь! Никак французы! Бают, из самого Парижа приехали, дескать, наш быт фиксировать! Ишь, вырядились! А та, главная-то… Клавдя, она ж на тебя похожа, как сестра-двойняшка, только… дескать, обтесанная!
Клавдия Ивановна выпрямилась, чувствуя, как штапельное платье вдруг стало тесным в плечах. — Не ори, Анисья. Это делегация по линии Райисполкома. Гостеприимство показать надо. По-нашему, по-человечески.
К крыльцу подошел КТО-ТО в сером костюме — из тех, что обычно за порядком следят, но нынче улыбался так широко, что зубы сводило. — Клавдия Ивановна! Принимай гостей! Это группа из Франции. Хотят увидеть настоящую русскую деревню. Покажи им закрома, дескать, и кукурузу… если осталась.
Женщина в голубом шелке поднялась на крыльцо. Пахнуло от неё ландышами и… старым лаком. — Bonjour, madame, — сказала она голосом, который прозвучал точно звон разбитой хрустальной ладьи. — Какое… аутентичное место. Я Тот, кто видит образ. А это мои… — она указала на мужчин с черными коробками, — Те, кто крадут миг.
Клавдия Ивановна растерялась. — Проходите, дескать… У нас тут Сельпо, чай, не Лувр. Но сахар завезли, и ковры… машинной вязки.
Французы вошли в магазин. Они ходили между мешками с солью и ящиками с хозяйственным мылом, трогали пальцами весы, а мужчины всё щелкали своими черными коробками. «Чик! Чик! Чик!» — звук был сухой, резкий, точно игла «Зингера» по металлу бьет.
Тот, кто видит образ, остановилась перед Клавдией. — Мадам… у вас такие глаза. В них — вся подкладка мира. Хочу ваш портрет. Аккурат на фоне этого… аппарата.
Она указала на швейную машинку в углу. «Зингер» нынче стоял смирно, накрытый коробом, но Клавдии показалось, что из-под дерева донеслось знакомое: «Тук-тук…».
— Зачем это? — Клавдия отступила на шаг. — Я не манекенщица. У меня вон — шрам на руке, и волосы — серебрянка одна.
— Шрам — это узор, — женщина протянула руку, коснулась запястья Клавдии. Пальцы у неё были ледяные, точно из погреба. — А седина — это нить. Мы зашьем вас в вечность, дескать. Ирония ситуации в том, что в Париже такое нынче в большой моде.
В этот момент в магазин вошел Николай Петрович. Вид у него был… исправный. На нем был чистый пиджак, очки протерты до блеска. Он посмотрел на француженку, потом на Клавдию, и в глазах его промелькнула та самая научная ирония.
— Метафизическая ситуация, Клавдия Ивановна, — сказал он густо. — Глобальная фиксация образа. Ирония судьбы в том, что Тот, кто видит образ, — племянница мастера Луи Арпо. Приехала, дескать, проверить наследство.
У Клавдии Ивановны ноги подкосились. — Племянница? Но Луи-то… он же в тридцатые…
— Память металла не ржавеет, — Николай Петрович присел на край прилавка. — Они привезли камеру. Пятнадцатая модель. Бают, она снимает не то, что снаружи, а то, что зашито внутри.
Один из французов — Тот, кто щелкает затвором — подошел к Клавдии. Он наставил на неё свой объектив. Огромный стеклянный глаз посмотрел на неё точно линза телевизора. — Не двигайтесь, мадам. Держите дыхание.
— Клавдя, не давайся! — зашипела Анисья из-за пирамидок молока. — Баял дед Егор, что фотография — это капкан для души! Если он сейчас щелкнет — ты в этой коробке навсегда застрянешь, а за тебя по деревне эта… в шелках ходить будет!
Клавдия Ивановна почувствовала, как ком в горле становится горьким. — Николай Петрович! Скажите же им!
Но Николай Петрович только смотрел. В его очках отражался сверкающий объектив, и Клавдии на мгновение показалось, что за стеклами у него — не глаза, а такие же бакелитовые диски , как в ту страшную ночь с телефоном.
— Понимаете, Клавдия Ивановна… — прошептал он. — Наука требует жертв. Дескать, культурный обмен…
— Чик! — раздалось в тишине Сельпо.
Вспышка была такая яркая, что окна магазина на мгновение стали пурпурными. Клавдия Ивановна вскрикнула, закрывая лицо руками. В глазах посыпались зеленые искры, а в ушах зазвучал сигнал точного времени : «Бум! Бум! Бум!».
Когда она открыла глаза, французы стояли всё так же. Но Тот, кто видит образ, теперь держала в руках не сумочку, а… длинный лоскут ткани, который выполз прямо из её камеры. Ткань была белая, чистая, и на ней красными машинными стежками был вышит портрет Клавдии.
Только на вышивке Клавдия была… без рта. Вместо губ у неё был ровный, аккуратный шов. Пурпурный шов.
— Прекрасно, — прошептала иностранка. — Баланс соблюден. Теперь вы — часть нашей коллекции. Дескать, инвентарный номер 13.
Она повернулась к выходу. — Николай! Собирай аршин. Мы уезжаем.
Делегация потянулась к автобусу. Клавдия Ивановна стояла у прилавка, не в силах шевельнуться. В пазухе зашевелился Васька, высунул морду, зашипел вслед гостям. — Николай Петрович! — позвала она, и голос её прозвучал хрипло, точно из-под земли. — Вы… вы тоже уезжаете?
Николай Петрович остановился в дверях. Он поправил очки, и на его губах она снова увидела тот самый пурпурный след. — Ирония ситуации в том, Клавдия Ивановна, что я никуда не уезжаю. Я просто… перехожу в другой кадр. Жди. Скоро будет Праздник Урожая. Будем доедать золото.
Он вышел. Синий автобус взревел мотором, обдав Сельпо облаком едкого сизого дыма, и умчался прочь, в сторону Парижа… или того, что за лесом называлось Навью.
Наступила тишина. Анисья подошла к Клавдии, осторожно потрогала её за плечо. — Клавдя… Ты живая? Или, дескать, тоже… вышитая?
Клавдия Ивановна провела рукой по лицу. Кожа была «шершавая», сухая. Она подошла к зеркалу. Из мутной глубины на неё глянула всё та же женщина тридцать восемь лет. Но когда она попыталась улыбнуться, шрам на её запястье в форме буквы «Z» вдруг дернулся, и Клавдия почувствовала, как в её горле медленно, стежок за стежком, начинает затягиваться невидимая нитка.
— Паразит… — прошептала она.
Она посмотрела на прилавок. Там, где давеча стоял локоть француженки, лежала забытая вещь. Маленький флакончик с золотистой жидкостью. Клавдия открыла крышку — и в нос ударил запах Chanel No. 5, смешанный с запахом… кукурузной браги.
В этот момент репродуктор на стене захрипел, и голос диктора из Москвы объявил: — «Товарищи! Внимание! Райисполком сообщает о начале конкурса на лучший Праздник Урожая. Победитель получит поездку во Францию… или вечную прописку в подкладке!»
Клавдия Ивановна закрыла флакончик. Внутри у неё больше не было страха. Была только ирония — злая, деревенская, крепкая, как тот забор, на котором черный кот аршин держит.
— Ну, Васька, — сказала она коту. — Будем урожай собирать. По-нашему, по-деревенски. С золотыми зубами, дескать.
Она еще не знала, что на завтрашний праздник приедет КТО-ТО, кто привезет с собой огромную катушку черной нити, и эта нить будет сделана из волос всех женщин, которые когда-либо пропадали в Красном.
Но это будет завтра. А сегодня Клавдия Ивановна впервые за долгое время достала свою пурпурную губнушку и накрасила губы так ярко, что шрам на руке наконец-то перестал болеть.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
