Глава 2. Пурпурные губы и метафизика полей
Весь остаток дня Клавдия Ивановна провела как в лихорадке. Руки её, привыкшие к тяжелым гирям и шершавым мешкам с сахаром, нынче будто чужими стали — то и дело роняли деревянный нож для масла, а пальцы мелко подрагивали, стоит только вспомнить, как белая струя молока расцвела на груди того, присланного из города по части урожая. Пятно-то небось въедливое, жирное. Ох, срам какой, дескать, хозяйка магазина, а с инновацией не сладила.
Домой она возвращалась, когда солнце уже начало цепляться за верхушки старых елей, что сторожили кладбище на окраине. Воздух стал острее, пахнул сыростью от пруда и тем самым особенным духом весеннего вечера, когда земля еще холодная, а небо уже обещает тепло. У калитки её опять поджидал Васька, паразит. Сидит, хвостом пыль подметает, глаза желтые щурит, точно всё про её позор знает.
— Ну чего ты, морда усатая, — Клавдия присела, погладила кота, чувствуя под ладонью его жесткую, пахнущую дымом шерсть. — Молока хочешь? Нету молока, всё Николаю Петровичу скормила. Ну, то есть, на пальто ему вылила. Ирония, дескать, судьбы.
В избе было тихо, только ходики на стене тикали так громко, будто гвозди в тишину вколачивали. Клавдия подошла к комоду, вытянула ящик, что снизу. Там, под стопкой льняных полотенец с вышивкой, лежала она — губнушка. В тяжелом металлическом тюбике, пахнущая воском и чем-то таким… столичным, от чего в носу сладко свербило.
Она достала зеркальце в черной раме, поставила на стол. Аккурат рядом с тарелкой, на которой еще лежали крошки от утреннего хлеба. Клавдия Ивановна посмотрела на свое отражение. Женщина как женщина, тридцать восемь лет — не шутки, под глазами тени залегли, кожа на скулах обветрилась. А вот губы… губы у неё были правильные, полные, только бледные шибко.
Она осторожно, затаив дыхание, провела помадой по нижней губе. Холодно стало, будто льдинка коснулась. Цвет оказался густой, пурпурный, точно сок спелой калины, подбитой первым морозцем. Клавдия глянула — и сама себя не узнала. Из зеркала на неё смотрела какая-то другая женщина, городская, дескать, из тех, что в журналах «Огонек» на первой полосе улыбаются.
— Ишь ты, — прошептала она, и звук собственного голоса показался ей чужим. — Раскрасилась, как кликуша перед праздником.
В этот момент репродуктор на стене опять ожил. Сначала хрипнул, а потом голос того, кто в правлении за агитацию отвечает, объявил: — Товарищи колхозники! В восемь вечера в клубе — общее собрание. Быть всем! Будет выступать специалист из района, тот самый, что по семенному делу приставлен. Разговор пойдет о королеве полей и метафизической ситуации на участках. Не опаздывать, дескать, дело государственной важности!
Клавдия Ивановна почувствовала, как ком в горле встал. Собрание. Значит, он там будет. В своем пальто, если успел отчистить, или в пиджаке, пахнущем тем самым табаком. Она посмотрела на свои накрашенные губы и вдруг испугалась. Сердце забилось в ребра — тук-тук, тук-тук — как будто кто-то снаружи в дверь колотит.
— Пойти, что ли? — спросила она у Васьки. — Скажут — старая баба, а туда же, губы мажет. Паразит ты, Николай Петрович, со своей метафизикой.
Она накинула на плечи платок, расшитый мелкими цветами, — подарок матери, еще довоенный. Ткань была тонкая, но теплая, пахла сундуком и нафталином. Вышла на крыльцо, аккуратно прикрыв дверь. Воздух на улице уже совсем застыл, сделался синим.
До клуба, который когда-то, в адамовы времена, церковью был, идти надо было через всю деревню. Клавдия шла быстро, стараясь не глядеть по сторонам. У дома того, кто по печным делам мастер, стояла группа баб. Анисья, конечно, в самой середине, руками машет, платок на затылок сбила.
— Глядите, глядите! — заголосила Анисья, завидев Клавдию. — Ивановна-то наша! Ишь, вырядилась! И губы-то, губы! Небось, Николай Петрович-то твой шибко на краску падкий?
Клавдия Ивановна не замедлила шага, только подбородок выше задрала. — Ты, Анисья, язык-то прикуси, — ответила она веско. — Я человек официальный, мне по статусу положено культурный вид иметь. А ты вон, опять в фуфайке мужниной, дескать, скромность украшает? Скромность-то она украшает, когда больше нечем.
Бабы зашикали, запереглядывались. Клавдия чувствовала спиной их взгляды, острые, как иголки, что под порог подкладывают от сглаза. Но внутри у неё была какая-то странная твердость. Пурпурные губы будто броню вокруг неё создали.
Путь к клубу лежал мимо тех самых столбов электропередач, что недавно поставили. Народ их «чертовыми воротами» прозвал — две опоры буквой Л, а сверху перекладина. Суеверие в деревне крепкое: мол, пройдешь под ними — жди беды, или корова доиться перестанет, или муж загуляет. Клавдия обычно их по широкой дуге обходила, трижды сплевывая. Но сегодня… сегодня ей захотелось иронии.
Она подошла к столбам. Тени от них на синей траве казались длинными, черными пальцами, тянущимися к её горлу. Провода наверху гудели — тонко так, жалобно, точно там души тех, кого поп в острог не досадил, запутались.
— Метафизическая ситуация, — пробормотала Клавдия и, не сбавляя шага, прошла аккурат между опорами.
Холодком обдало затылок, в пальцах будто иголки закололи. Она остановилась, обернулась. Ничего не случилось. Только черный кот, что давеча на заборе сидел, опять мелькнул в кустах, сверкнув желтым глазом. Паразит.
У клуба уже толпился народ. Мужики курили махорку, бабы кучковались у входа, обсуждая последние новости про кукурузу. Пахло мазутом, старым деревом и почему-то… ладаном, хотя церкви тут уже лет тридцать как не было. Видать, стены-то всё помнят, как их ни бели.
Клавдия вошла внутрь. Зал был освещен тусклыми лампочками, висящими на длинных проводах. На сцене стоял длинный стол, покрытый кумачом, а за ним — тот, кто в правлении главный, и он, Николай Петрович. Он снял свое пальто, теперь на нем был серый костюм, сидевший на нем так ладно, будто его в самом ГУМе шили. Очки в роговой оправе поблескивали, отражая свет.
Когда Клавдия проходила в первый ряд — а ей по должности полагалось впереди сидеть, — Николай Петрович поднял голову. Их глаза встретились. На мгновение показалось, что время в зале застыло, как муха в янтаре. Он посмотрел на её губы — медленно так, внимательно. Клавдия почувствовала, как жар заливает шею, ком в горле стал совсем невыносимым.
— Начинаем, товарищи! — гаркнул тот, кто главный в правлении, постучав графином по столу. — Слово предоставляется специалисту из района. Слушайте внимательно, дескать, от этого наш годовой план зависит.
Николай Петрович поднялся. Голос у него был густой, как мед, и в то же время твердый. — Товарищи, — начал он, — ситуация на полях у нас сейчас… неоднозначная. Кукуруза — растение нежное, она души требует. А у вас тут, дескать, одни суеверия. Мне вчера один из тех, кто на тракторе работает, сказывал, что по ночам на полях огоньки зеленые видит. Мол, нечистая сила кукурузу портит.
В зале зашушукались. Анисья из заднего ряда выкрикнула: — А оно так и есть! Дед Егор видал, как из земли пар идет, и пахнет не навозом, а серой! Это, небось, Хозяин поля гневается, что мы его лебеду под корень пустили!
Николай Петрович поправил очки, и Клавдия увидела, как на его губах промелькнула та самая смешинка. — Хозяин поля, — повторил он. — Это, товарищи, метафизическая ошибка. Наука нам говорит: свет на полях — это фосфоресценция газов от гниения органики. А кукуруза гибнет, потому что вы её не по науке сеете, а абы как, на авось надеетесь. Ирония судьбы в том, что мы в космос летаем, а под ногами чертей ищем.
Он говорил долго — про севооборот, про квадратно-гнездовой способ, про то, что надо культурность в себе взращивать. Народ слушал хмуро. Деревенские — они такие: науку уважают, но в домового верят больше, потому что домовой — он вот он, за печкой шуршит, а наука — она где-то там, в районе, в бумагах.
Когда собрание закончилось, Клавдия Ивановна не спешила уходить. Она делала вид, что записывает что-то в свою тетрадку для учета товаров, хотя рука её выводила только какие-то каракули. Зал постепенно пустел. Остались только запахи махорки и пыли.
Николай Петрович собирал свои бумаги. Он подошел к ней, когда в зале остались только они двое и тот старик, что за порядком в клубе следит и лампочки выключает.
— Клавдия Ивановна, — сказал он, останавливаясь рядом. — Вижу, вы мои слова про культурность всерьез восприняли. Губнушка вам… шибко идет.
Клавдия подняла на него глаза. Сердце у неё в этот момент будто в пятки ушло, а потом обратно подпрыгнуло, к самому горлу. — Вы не смейтесь, Николай Петрович. Я… я просто решила, что негоже хозяйке магазина иметь вид замарашки. А про кукурузу вы правильно сказали. Народ у нас темный, им бы только приметы слушать.
— Народ не темный, — он вдруг присел на край стола, совсем близко. Пахнуло от него табаком и каким-то хорошим мылом. — Народ просто боится. Страх — он ведь тоже материя, Клавдия Ивановна. Он в стены впитывается, в землю. А вы… вы не боитесь? Вы ведь сегодня под «чертовыми воротами» прошли. Я из окна правления видел.
Клавдия почувствовала, как холод пробежал по спине. Видел. Значит, следил за ней? — Не по чину мне бояться, Николай Петрович. Я в науку верю. И в Гагарина.
— В Гагарина — это хорошо, — улыбнулся он. — А вот пятно на моем пальто наука не взяла. Пришлось в артель отдавать, чтоб почистили. Ирония, дескать, ситуации.
Он протянул руку и на мгновение коснулся её ладони, лежащей на тетрадке. Пальцы у него были сухие, горячие. Клавдия замерла, боясь даже вздохнуть. Физически она чувствовала это касание как удар тока, от которого волосы на затылке зашевелились.
— Вы заходите завтра в магазин, Николай Петрович, — прошептала она. — У нас… сахар должны завезти. Аккурат к обеду.
— Зайду, — кивнул он. — Обязательно зайду. Нам ведь еще метафизику ваших огурцов обсудить надо. Бают, они у вас сладкие?
— Сладкие, — вздохнула Клавдия. — Перепутала я давеча. Думала — соль, а вышел сахар. Ирония, дескать.
Он кивнул ей, забрал портфель и вышел из зала. Клавдия осталась стоять, чувствуя, как горит её ладонь в том месте, где он дотронулся. В клубе стало совсем темно, только старик у входа ворчал, гремя ключами.
Она вышла на улицу. Луна нынче была полная, огромная, висела над деревней, как та самая линза от телевизора. Свет от неё был мертвенно-белый, холодный. Клавдия пошла домой, но на полпути остановилась.
От старого кладбища, что было за прудом, донесся звук. Не крик птицы, не вой собаки — а какой-то странный, металлический звон. Будто кто-то огромной ложкой по хрустальной ладье бьет. Дзинннь… Дзинннь…
Клавдия прижала руки к груди. В горле опять встал ком, да такой, что не продохнуть. Она посмотрела в сторону кладбища и увидела — там, среди покосившихся крестов и зарослей сирени, вспыхнул огонек. Зеленый, яркий, точно изумруд, потерянный в траве.
И в этот момент ей показалось, что из того самого дома, где жил мастер по печным делам, вышла фигура. Высокая, в длинном плаще, с головой, которая в лунном свете казалась… неправильной. Слишком длинной, точно у кочета, но без гребня.
Фигура медленно двинулась к «чертовым воротам». Клавдия Ивановна замерла, боясь шевельнуться. Она вспомнила слова Николая Петровича про газы и фосфоресценцию, но внутри неё кричало совсем другое. То, что никакая наука не могла объяснить.
— Господи помилуй, — прошептала она накрашенными губами. — Паразит ты, Васька, чего опять под ногами крутишься?
Она посмотрела вниз. У её ног сидел кот. Но это был не Васька. Это был тот самый облезлый черный кот, и в зубах он держал… человеческую перчатку. Кожаную, дорогую. Такую, какую Клавдия видела в портфеле у Николая Петровича.
Кот посмотрел на неё, выплюнул перчатку на пыльную дорогу и издал звук, от которого у Клавдии Ивановны похолодели пальцы на ногах. Это был не мяуканье. Это был тихий, ироничный смех.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
