Глава 3. Огуречный компот и телевизионная линза
Перчатку Клавдия Ивановна подняла не сразу. Рука её, затянутая в нитяную рукавицу, зависла над пыльной дорогой, точно у нерешительной девчонки перед первым поцелуем. Кожа на перчатке была мягкая, пахнущая тем самым городским достатком и чуть-чуть — бензином. Паразит этот черный, кот-то, дескать, откуда он её взял? И смех этот… Небось, померещилось со страху-то. Усталость, она ведь как та иголка, под кожу залезет — и ну колоть, где не ждешь.
Домой она не шла — летела, прижимая находку к груди под платком. В висках стучало, в животе будто ледяной комок ворочался. Забежала в избу, щеколду — щелк! — и прислонилась спиной к двери. Васька, её законный кот, вынырнул из-под лавки, потянулся, выгнув спину дугой, и зевнул так широко, что розовый язык калачиком свернулся.
— Ты чего, — прошептала Клавдия, обращаясь то ли к коту, то ли к самой себе. — Чего дрожишь-то, баба старая? Наука, дескать, Гагарин… А перчатка-то вот она.
Она положила кожаный трофей на стол, аккурат на салфетку. В лунном свете, что просачивался сквозь тюлевые шторы, перчатка казалась живой, точно рука Николая Петровича прилегла отдохнуть. Клавдия Ивановна сглотнула — ком в горле стал жестким, царапающим. Она подошла к комоду, достала ту самую губнушку и, не глядя в зеркало, сжала её в кулаке. Металл был холодный, успокаивающий.
Утро выдалось туманным. Деревня Красное утонула в сером молоке, только верхушки кукурузных всходов на поле за околицей торчали, точно пальцы утопленников. Клавдия Ивановна поднялась ни свет ни заря. Голова была тяжелая, точно в неё камней насыпали. Она подошла к телевизору, провела пальцем по пыльной поверхности линзы. Огромный глаз циклопа смотрел на неё с укором, мол, чего не спишь, чего метафизику в доме разводишь?
— Чай, за сахаром сегодня приедут, — сказала она Ваське, который нынче вел себя на редкость тихо. — Надо в Сельпо порядок навести. А то Анисья опять придет, будет носом водить, дескать, пыль у Ивановны по углам в три наката.
В магазине пахло по-прежнему: керосином, солью и чуть-чуть — надеждой на новый завоз. Клавдия Ивановна встала за прилавок, поправила счетами. Гирьки на весах блестели, начищенные вчерашним вечером. Около десяти послышался гул мотора. Грузовик, надсадно кашляя, вкатился на пригорок.
— Ивановна! Принимай дефицит! — крикнул водитель, парень лет двадцати, с лицом, усыпанным веснушками, точно перепелиное яйцо. — Сахару привезли, и ковров три штуки. Чай, богатеть будете?
— Не ковров, а изделий машинной вязки, — поправила Клавдия, выходя на крыльцо. — Ты, Лешка, не ори на всю волость. А то сейчас бабы сбегутся, и ковры твои на ленточки распустят.
Разгружали долго. Сахар в мешках был тяжелый, влажный, пахнущий свеклой и далекими полями. Клавдия записывала каждый пуд в свою тетрадку, чувствуя, как под штапельным платьем пот бежит по спине, холодя лопатки. Ирония, дескать, жизни: мешки ворочаю, а в душе — тюль и губнушка.
Николай Петрович появился, когда мешки уже были составлены в подсобке, а Лешка-водитель уехал, оставив после себя сизый дым и матерную частушку. Специалист из района был без пальто, в одной рубашке с закатанными рукавами. На локтях виднелись темные пятна — видать, на полях опять кукурузную метафизику изучал.
— Добрый день, Клавдия Ивановна, — сказал он, входя в магазин. Голос у него был усталый, но всё такой же густой. — Слышал, у вас праздник материального обеспечения?
Клавдия почувствовала, как лицо жаром заливает. Она полезла под прилавок, достала перчатку. — Николай Петрович… Вы вчера, дескать, обронили. Кот нашел. Черный такой, паразит.
Он посмотрел на перчатку, потом на неё. В глазах за очками в роговой оправе промелькнуло что-то… облегчение? — Спасибо, Клавдия Ивановна. Ирония ситуации в том, что я её уже похоронил. Думал — на полях оставил, Хозяину в жертву, так сказать.
Он взял перчатку, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Опять этот удар, точно от оголенного провода под «чертовыми воротами». Клавдия отдернула руку, зацепив счетами за край весов. Костяшки сухо щелкнули.
— Вы заходите вечером, Николай Петрович, — выпалила она прежде, чем успела подумать. — Я… я чай буду пить. У меня и телевизор есть. С линзой. И огурцы… огурцы свои, засолочные.
Он чуть прищурился, глядя на её пурпурные губы (она накрасилась еще с утра, тайно, в подсобке). — Огурцы — это серьезно, Клавдия Ивановна. Против огурцов наука бессильна. Зайду. Часов в восемь, если план по кукурузе не придавит.
Весь оставшийся день Клавдия провела как в тумане. Она выдавала сахар Анисье, которая всё пыталась заглянуть в тетрадку, дескать, кому ковры распределили. Она спорила с дедом Егором про цену на керосин. Но мысли её были в подполе. Там, в ровных рядах банок, хранилось её сокровище — огурцы, которые она солила аккурат в прошлом году, когда лето было жаркое и мухи кусались шибко.
В семь вечера она уже была дома. Изба сверкала: полы натерты желтым песком, тюль на окнах выглажен так, что кажется — облака в комнату заплыли. Клавдия достала самую большую банку с огурцами, ту, что с хреном и смородиновым листом.
— Ну, Васька, — сказала она коту, который с интересом следил за её сборами. — Сейчас будем Николая Петровича угощать. По-человечески, дескать.
Она открыла крышку. По комнате поплыл аромат укропа и чеснока. Клавдия Ивановна достала один огурец — пупырчатый, крепенький, на вид — чисто изумруд с кладбища. Отрезала кончик, чтобы попробовать.
И замерла.
Огурец был сладкий. Не просто сладкий, а точно его в меду вымачивали. Внутри у неё всё похолодело. Она схватила второй, третий… Вся банка, весь её труд, всё её «культурное» угощение было сладким, как варенье из райских яблок.
— Господи помилуй… — Клавдия опустилась на лавку. — Перепутала. Сахар с солью перепутала, когда закрутки делала. Паразит я, дура набитая!
В дверь постучали. Мягко так, деликатно. Николай Петрович.
— Клавдия Ивановна? Разрешите войти?
Она вскочила, пытаясь спрятать банку за спину, но огуречный рассол уже капнул на штапельное платье, расцветая жирным пятном. — Входите, Николай Петрович… Входите, дескать. Ирония, понимаете ли, ситуации…
Он вошел, принося с собой запах морозной пыли и того самого дорогого табака. Оглядел комнату, задержал взгляд на телевизоре. — Уютно у вас. И линза… впечатляющая. Как глаз мирового разума.
— Садитесь, — она указала на стул, покрытый вязаной накидкой. — Я вот… огурцы выставила. Только они… они у меня сортовые. Кукурузные, дескать.
Он улыбнулся, и Клавдии показалось, что в избе стало светлее. — Кукурузные огурцы — это новое слово в агрономии. Давайте попробуем.
Она дрожащими руками положила огурец на тарелку. Николай Петрович взял вилку, аккуратно отрезал кусочек, положил в рот. Клавдия Ивановна зажмурилась, ожидая, что он сейчас сплюнет, обзовет её темной бабой и уйдет навсегда в свой район.
Он жевал медленно. Долго. Потом проглотил и посмотрел на неё. — Клавдия Ивановна… это гениально.
— Что? — она открыла один глаз.
— Это метафизическая сладость, — он вдруг рассмеялся, и смех его был совсем не похож на тот, кошачий. — Вы создали огуречный компот. Знаете, в Москве сейчас это модно — сочетать несочетаемое. Хрущев вон тоже кукурузу в тундре сеять велит. Ирония судьбы: мы ждем соли, а получаем сахар.
Клавдия Ивановна почувствовала, как жар, копившийся весь день, наконец-то прорвался наружу. Она присела рядом, на край стола. — А я ведь и впрямь перепутала, Николай Петрович. Думала — соль в мешочке, а там сахар мелкий оказался. Хотела как в газете «Правда», а вышло… как всегда.
— Как всегда — это и есть жизнь, — он вдруг подвинул свой стул ближе. Пахнуло от него теплом и какой-то странной, не деревенской уверенностью. — Вы, Клавдия Ивановна, человек искренний. А искренность нынче — дефицит покруче сахара и ковров.
Они сидели у телевизора. Экран светился серым, показывая какие-то пляски народов Севера, но за линзой лица танцоров вытягивались, превращаясь в призрачные тени. Клавдия Ивановна чувствовала, как его плечо касается её плеча — легонько, через тонкую ткань платья. Сердце её колотилось где-то в горле, мешая говорить.
— Николай Петрович… — прошептала она. — А правда, что на кладбище огоньки — это газы?
Он помолчал, глядя в телевизионный глаз. — Наука говорит — газы. А я вчера, когда перчатку искал, видел там… женщину. В белом платке. Она сидела на ограде и огурцы ела. Сладкие, Клавдия Ивановна. Хрустели они на всё кладбище.
У Клавдии Ивановны волосы на затылке зашевелились. — Не шутите так, Николай Петрович. С нечистой силой шутки плохи. У нас бают, что это кликуши…
— Кликуши — это психосоматика, — он вдруг повернулся к ней, и его лицо оказалось совсем близко. Очки поблескивали, отражая мерцание телевизора. — Это когда душа кричит, потому что ей места в плане пятилетки не нашлось. А вы… ваша душа о чем кричит?
Клавдия Ивановна посмотрела в его глаза — глубокие, как тот пруд у леса, где мавки по ночам хороводы водят. И вдруг поняла, что ей не страшно. Ни огурцов этих дурацких, ни Анисьи, ни даже «чертовых ворот».
— Моя душа, Николай Петрович, о тюле кричит, — ответила она веско. — О тюле и о том, чтобы молоко из пирамидок больше на пальто не брызгало.
Он улыбнулся и вдруг, совершенно неожиданно для неё, коснулся её губ своими. Поцелуй был короткий, пахнущий сладким огурцом и иронией. Клавдия Ивановна замерла, чувствуя, как мир вокруг неё — со всеми мешками сахара, Сельпо и кукурузными планами — медленно растворяется в сером свете телевизора.
А за окном, в тумане, опять мелькнул зеленый огонек. И кто-то невидимый, сидя на заборе, тихо прошептал: — Ирония, дескать… Ирония судьбы.
Николай Петрович отстранился, поправил очки. — Хорошие у вас огурцы, Клавдия Ивановна. Надо будет рецепт в район передать. Пусть знают, как в Красном метафизику закручивают.
Он поднялся, забрал свою перчатку и вышел в туман. Клавдия Ивановна осталась сидеть перед телевизором. В линзе отражалось её лицо — пурпурные губы чуть размазаны, глаза сияют, как те самые изумруды.
Она подошла к столу, взяла оставшийся на тарелке огурец и медленно, со вкусом, откусила. Сладко. До чего же сладко, паразит!
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
