Глава 4. Железный пульс и деревенские языки
Проснулась Клавдия Ивановна оттого, что в груди будто швейная машинка заработала — часто так, мелко, игла в самое сердце тычет. В горле комом стояла вчерашняя сладость, а кончики пальцев ломило, точно она всю ночь на морозе мешки ворочала. Она приоткрыла один глаз: на потолке плясали серые тени от тюлевых штор. Васька, паразит, сидел на подоконнике и смотрел в окно, да так пристально, будто там, за стеклом, не огород облезлый, а хоровод из сосисок выстроился.
— Ну чего ты, — прохрипела Клавдия, чувствуя, как лицо обдает жаром при одном воспоминании о вчерашнем. — Чего высмотрел? Чай, Николай Петрович опять в тумане бродит?
Она села на кровати, спустила ноги. Пол был холодный, «шершавый», как нестроганая доска. Вчерашний поцелуй — быстрый, пахнущий табаком и каким-то странным, почти кладбищенским холодком — всё еще горел на губах. Ирония, дескать, судьбы: ждала мужика из района, а дождалась метафизики на пол-лица.
До Сельпо она шла, пряча глаза в платок. Деревня нынче гудела, точно растревоженный улей. У колодца, где обычно бабы только ведрами гремели, теперь стоял такой пересуд, что хоть уши затыкай. Анисья, конечно, была в самом центре, платок на груди узлом завязала, руками машет.
— Клавдя! — заголосила она, завидев Ивановну. — Ты чай слыхала? Бают, дед Егор ночью из избы вышел, а у тебя в окнах свет зеленый! И телевизор твой, дескать, сам собой разговаривал, хотя электричество в полночь во всей округе отрезало!
Клавдия Ивановна остановилась, чувствуя, как в животе ледяной узел завязывается. — Ты, Анисья, меньше деда Егора слушай, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он небось вчера опять «беленя» перебрал, вот ему и телевизоры мерещатся. У меня Николай Петрович был, мы агрономию обсуждали. По-культурному, дескать.
— По-культурному! — фыркнула Анисья, прищурив левый глаз. — Видали мы твою культуру! Николай-то твой из избы вышел, а сам на ногах еле стоит, очки набок, и перчатка одна… дескать, потерял. А кот черный, тот, что у мастера по печам живет, эту перчатку по всей деревне таскает. К добру ли это, Клавдя? Бабьи запуки, конечно, но в горле-то сохнет?
Клавдия Ивановна ничего не ответила, только ключом в замке Сельпо крутанула так, что металл взвизгнул. В магазине пахло вчерашним сахаром и чем-то новым… тяжелым, железным. В углу, аккурат рядом с ящиками, где молоко в пирамидках стояло, высился новый предмет. Огромный деревянный короб, окованный железом.
— Это что еще за новость? — спросила она у Лешки-водителя, который уже разгружал вторую машину. — Чай, опять ковры?
— Не, Ивановна, — Лешка вытер пот со лба грязным рукавом. — Это из района прислали. Спецзаказ для того, кто в совете по культуре заправляет. Машинка швейная, «Зингер», пятнадцатый класс. Сказали — вещь на века, шьет всё: от штапеля до грубой кожи. Только тяжелая, паразит, мы её вчетвером затаскивали.
Клавдия подошла к коробу. От него веяло холодом, точно из погреба. Она провела ладонью по крышке — дерево было гладкое, маслянистое. И вдруг ей показалось, что внутри короба что-то… щелкнуло. Мелкий такой звук, будто кто-то зубами клацнул.
— Метафизическая ситуация, — прошептала она, вспоминая слова Николая Петровича.
Весь день в Сельпо было не протолкнуться. Бабы приходили якобы за солью, а сами на машинку косились. Анисья трижды заходила, дескать, спички забыла купить. — Ивановна, а чего она у тебя в углу стоит, точно покойница? — шептала она. — Ты б её открыла, небось там золото внутри? Мастер-то Луи Арпо, бают, в такие машинки души зашивал, чтоб строчка ровнее была.
— Уходи, Анисья, не до тебя, — отмахивалась Клавдия, а сама чувствовала: не нравится ей эта железная гостья.
В обед зашел Николай Петрович. Он был без пальто, в синей рубашке, воротничок расстегнут. Вид у него был помятый, под глазами тени, точно он всю ночь под «чертовыми воротами» стоял.
— Добрый день, Клавдия Ивановна, — сказал он, и голос его прозвучал как-то глухо, без вчерашней иронии. — Вижу, у вас пополнение в инвентаре?
Клавдия вышла из-за прилавка, чувствуя, как сердце начинает стучать в ритм его шагам. — Привезли вот, Николай Петрович. «Зингер» пятнадцатый. Тяжелая, дескать, вещь. Вы как сегодня? Чай, пятно от молока отчистили?
Он посмотрел на свои руки — длинные, с сухими пальцами. — Пятно осталось, Клавдия Ивановна. Въелось. Наука говорит — жир, а я чувствую — память. Вы вчера… вы после моего ухода ничего странного не слышали?
Клавдия почувствовала, как ком в горле мешает дышать. — Огонек на кладбище видела, зеленый. И звук… точно хрусталь лопается. И перчатка ваша… Кот её принес.
Николай Петрович подошел к швейной машинке, положил руку на короб. Его пальцы на мгновение напряглись. — Это не просто машинка, Клавдия Ивановна. Это инструмент фиксации реальности. Вы знаете, почему в деревне боятся швейных игл? Потому что игла может сшить два мира: тот, где мы в космос летаем, и тот, где за печкой Тени живут.
В магазине вдруг стало тихо. Лешка-водитель ушел курить на крыльцо, бабы разошлись. Остались только они двое и этот тяжелый короб. Вдруг изнутри «Зингера» раздался отчетливый звук. Вибрация. Челнок заходил ходуном, лапка застучала по дереву — тук-тук, тук-тук. Машинка начала работать сама собой, без ниток, без ткани, без человека.
Клавдия отшатнулась, задев счетами весы. Гирьки жалобно звякнули. — Господи помилуй… Николай Петрович, она же не заправлена!
Он не шелохнулся. Смотрел на дрожащий короб, и в его очках в роговой оправе отражалось нечто… не Сельпо, не мешки с сахаром, а бесконечное поле черной кукурузы под мертвой луной. — Ирония ситуации, — проговорил он едва слышно. — Она шьет время. Видите?
Клавдия посмотрела на щель в коробе. Оттуда медленно, точно змея, выползала тонкая полоска белой ткани. Старая, пожелтела, пахнущая нафталином и… ладаном. На ткани красными нитками, которые появлялись из ниоткуда, выводились буквы.
— П… У… Р… П… — читала Клавдия, чувствуя, как холодеют пальцы на ногах. — Пурпурные губы…
Она схватилась за край прилавка. Тошнота подступила к самому горлу. Это были слова о ней. Машинка шила её мысли, её позор, её вчерашний вечер.
— Остановите её! — крикнула она Лешке, но тот на крыльце только громче запел частушку про кукурузу, дескать, не слышу я вас.
Николай Петрович вдруг резко дернул крышку короба вверх. Раздался страшный скрежет металла по металлу. Вибрация прекратилась так же внезапно, как и началась. Внутри лежала обычная черная машинка с золотистыми узорами, холодная и неподвижная.
— Технический сбой, — сказал он, вытирая лоб платком. — Напряжение в сети скачет. У вас тут, в Красном, подстанция адамовых веков, небось, искрит везде.
— А ткань? — прошептала Клавдия, указывая на пустой пол. — Куда делась ткань с буквами?
Николай Петрович посмотрел вниз. Пола было чисто, только пыль да пара дохлых мух. — Метафизическая галлюцинация от недосыпа, Клавдия Ивановна. Вы переутомились. Сахар, огурцы, молоко… Человеческий мозг не железный, он тоже требует профилактики.
Он кивнул ей и быстро вышел из магазина. Клавдия осталась стоять, прижимая руки к пылающим щекам. В горле всё еще стоял ком, но теперь он был горьким, как полынь. Она подошла к «Зингеру», осторожно коснулась маховика. Металл был горячим. Обжигающим.
Вечером она возвращалась домой, когда сумерки уже совсем сгустились. «Чертовы ворота» гудели над головой особенно злобно. Клавдия шла, не поднимая головы, но вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Она обернулась.
На заборе у дома мастера по печным делам сидел человек. Высокий, в том самом городском пальто, но лицо его было скрыто тенью. В руках он держал что-то длинное… блестящее.
— Николай Петрович? — позвала она, и голос её сорвался на шепот.
Человек не ответил. Он поднял руку, и Клавдия увидела: это был не Николай Петрович. Это была фигура в белом платке — та самая, про которую он сказывал на кладбище. В руках у неё была огромная швейная игла, и она медленно, с наслаждением, протыкала ею… кожаную перчатку.
— Ирония, дескать… — прошелестел воздух.
Клавдия Ивановна бросилась к своему дому, не помня себя от страха. Забежала в избу, щеколду — щелк! — и припала к телевизору, точно к иконе. Линза светилась мутным, зеленоватым светом. И из этого огромного глаза циклопа на неё смотрела не дикторша из Москвы, а она сама.
Только губы на экране были не пурпурные. Они были зашиты суровой черной ниткой. Прямо по живому.
— Ох, паразит… — выдохнула Клавдия, оседая на пол. — Паразит ты, Васька, чего опять под ногами крутишься?
Она посмотрела вниз. Васька лежал у её ног, свернувшись калачиком. Но на его шее вместо ошейника была повязана… та самая белая лента с красными буквами: «Пурпурные губы».
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
