Глава 7. Тот, кто мерит, и железный аршин
Утро после «молочного крестного хода» выдалось тихим, точно деревню Красное ватой обложили. Пурпурный лес кукурузы за околицей не шелестел, а как-то странно вибрировал, издавая звук, похожий на гудение трансформаторной будки. Клавдия Ивановна сидела на крыльце Сельпо, баюкая на коленях Ваську. Кот был хмурый, усы в разные стороны, а на шее — там, где давеча лента была, — осталась узкая полоска выжженной кожи. Шрам, дескать. У Клавдии на запястье такой же горел, в форме буквы «Z», саднил шибко, точно его крапивой всю ночь стегали.
— Ох, паразит, — прошептала она, поглаживая кота. — Чай, дождались мы с тобой комиссии. Слышишь?
Где-то со стороны тракторного стана донесся гул мотора. Не натужное кряхтение ихнего «Беларуса», а благородный, ровный рокот. Вскоре на пригорок выкатилась черная «Волга» — лакированная, блестящая, точно гроб, который в столице для самого главного партийца смастерили. Пыль за ней летела не серая, а какая-то белесая, похожая на муку.
Машина замерла аккурат перед крыльцом Сельпо. Дверца открылась медленно, со стоном металла, от которого у Клавдии Ивановны зубы заныли. Из чрева автомобиля сперва показался сапог — хромовый, начищенный до синевы, а следом выпрямился КТО-ТО.
Высокий, сухой, точно из старой коряги вырезанный. На нем был длинный кожаный плащ, пахнущий дегтем и застоявшимся холодом. Лицо — одна сетка морщин, а глаза… глаз-то у него был один, прикрытый черным лоскутком. Второй же, желтый и острый, впился в Клавдию Ивановну так, что у неё в животе ледяной узел завязался.
— Клавдия Ивановна? — голос у приезжего был скрипучий, как ворот колодца. — Та самая, что за стежком не уследила?
Клавдия поднялась, чувствуя, как штапельное платье прилипло к спине от холодного пота. — Я, дескать… А вы кто будете? Из района, мол?
— Выше, милая. Значительно выше, — гость подошел к крыльцу. Пахнуло от него не табаком, а старым железом и… озоном. — Я Тот, кто мерит. А это — мои помощники.
Из машины вышли двое — одинаковые, как пуговицы на армейской шинели. Лица серые, глаза пустые. В руках они держали длинные футляры, обшитые черным сукном.
В этот момент из-за угла правления выбежал Николай Петрович. Вид у него был такой, будто он всю ночь по пурпурному лесу голышом бегал: рубаха в клочьях, очков нет, на щеке — глубокий порез. Увидев человека в плаще, он замер, и Клавдия увидела, как у специалиста по науке задрожали колени.
— Вы… вы уже здесь? — пролепетал Николай Петрович. — Мы… мы всё зафиксировали! Метафизическая ситуация под контролем! Урожай рекордный!
— Рекордный, — Тот, кто мерит, усмехнулся, и в его рту блеснул стальной зуб. — Ирония ситуации в том, Николай, что ты обещал мне кукурузу, а вырастил память. Понимаешь разницу? Кукурузу едят, а память… память ест тебя.
Он повернулся к Клавдии Ивановне. — Открывай магазин, хозяйка. Посмотрим на твою «железную гостью».
Клавдия Ивановна дрожащими руками вставила ключ в замок. Замок нынче не просто скрипнул — он взвизгнул, точно его за живое задели. Внутри Сельпо пахло так, будто там целую роту покойников в штапель обряжали. «Зингер» в углу стоял неподвижно, но короб его будто раздулся, стал шире.
Тот, кто мерит, подошел к машинке. Снял перчатку — рука у него была серая, жилистая, с длинными, почти кошачьими ногтями. Он положил ладонь на маховик.
— Ну, здравствуй, старая подруга, — прошептал он. — Давно не виделись. Со времен артели-то… Чай, соскучилась по настоящему крою?
Машинка вдруг отозвалась. Глухо так, из самого нутра: «Тук-тук… Тук-тук…». Челнок задрожал. Клавдия Ивановна почувствовала, как ком в горле мешает дышать.
— Вы… вы её знаете? — прошептала она.
— Знаю ли я её? — гость обернулся, и его желтый глаз сверкнул иронией. — Дескать, я её и смастерил. По заказу мастера Луи, когда он еще в подмастерьях у самой Нави ходил. Мы тогда думали — зашьем тишину в землю, и будет покой. А вы… вы нитку пурпурную нашли. Ирония судьбы, Ивановна.
Он резко дернул крышку короба. Внутри было пусто. Ни катушек, ни иглы — только бесконечная, черная дыра, из которой потянуло тем самым кладбищенским туманом.
— Николай! — рявкнул Тот, кто мерит. — Неси аршин! Будем мерить поле. Если узел на кладбище развязался — придется перешивать всю деревню. Прямо по жителям.
Клавдия Ивановна вскрикнула, прижав руки к груди. — Как это — перешивать? Мы же живые люди! У нас Гагарин! У нас план!
— План у вас один — в подкладку не попасть, — отрезал приезжий. — Пойдем, хозяйка. Покажешь свою королеву полей.
Они вышли на улицу. Анисья, стоявшая у колодца, застыла, точно соляной столб. Ведро в её руках мелко дрожало, расплескивая воду на пыльную дорогу. Тот, кто мерит, прошел мимо неё, даже не взглянув, но Анисья вдруг повалилась на землю, запричитав: — Ой, батюшки… Ой, пришел… Аршинщик-то пришел… В горле-то сохнет, в глазах-то темнеет…
— Не скули, баба! — крикнул один из помощников, голос его был плоский, как лист жести. — Места всем хватит.
Они двинулись к полю. Пурпурный лес кукурузы теперь казался еще выше. Листья, огромные, как крылья летучих мышей, медленно шевелились, хотя ветра не было вовсе. Тот, кто мерит, остановился у самой кромки. Николай Петрович подал ему длинный складной метр — из темного дерева, с латунными наконечниками.
— Ну-ка, — гость разложил аршин. — Поглядим, какой тут шов.
Он воткнул метр в землю у первого стебля. Земля отозвалась тихим стоном. Пурпурный лист кукурузы вдруг рванулся к руке Аршинщика, пытаясь обвиться вокруг его запястья, но тот только щелкнул пальцами, и лист опал, точно обожженный.
— Метафизическая погрешность — три дюйма на сажень, — заключил он, глядя на шкалу. — Шов кривой, Ивановна. Пурпур на губах-то ты намазала, а душа-то у тебя… дескать, в Сельпо застряла. За сахаром да за коврами.
— Неправда! — выкрикнула Клавдия, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Я по-человечески хотела! Я Николая Петровича… я его искренне!
Николай Петрович отвел глаза, разглядывая свои рваные рукава. — Искренность — это хорошо для радио «Маяк», Клавдия Ивановна, — сказал он тихо. — А здесь у нас агрономия Нави. Тот, кто мерит, прав. Поле… оно живое. Оно не кукурузу растит. Оно наши грехи переваривает.
— И выдает результат, — Аршинщик указал на огромный початок, висевший на уровне его плеча. Початок был не золотистый, а темно-бордовый, и из-под обертки проглядывали не зерна, а… мелкие, белые человеческие зубы.
Клавдию Ивановну вырвало. Прямо на хромовый сапог Аршинщика. Она опустилась на колени, хватая ртом воздух, пахнущий гнилью и сладким огурцом.
— Ирония ситуации в том, — Тот, кто мерит, брезгливо вытер сапог о траву, — что вы это всё завтра в район повезете. На выставку достижений. И если хоть один зуб там клацнет — Красное сотрут с карты. Вместе с Сельпо, тюлем и твоим Васькой.
Он обернулся к своим помощникам. — Готовьте иглы. Будем подшивать кромку. А ты, Ивановна, иди домой. Накрась губы поярче. Вечером у нас будут танцы. В клубе. Будем праздновать рекордный урожай.
— Какие танцы… — прохрипела Клавдия. — У нас клуб закрыт… Старик ворчит…
— Сегодня я буду ворчать, — Аршинщик усмехнулся, и его единственный глаз затянулся белесой пленкой. — Иди, милая. Шей-пошивай, долю зашивай.
Клавдия Ивановна брела домой, не видя дороги. Васька бежал следом, поджимая хвост. Деревня казалась вымершей — ни кочетов, ни собак, только из каждой трубы теперь валил густой, черный дым, хотя печи никто не топил.
Зайдя в избу, она первым делом кинулась к телевизору. Линза светилась мутным пурпуром. И из этого огромного глаза на неё смотрел Николай Петрович. Он сидел в черной «Волге», и руки его были пришиты к рулю суровой черной ниткой.
— Клавдя… — прошептал он с экрана. — Беги, дескать. Беги, пока он аршин не сложил…
В этот момент репродуктор на стене захрипел, и позывные «Маяка» — те самые «Подмосковные вечера» — зазвучали так искаженно, точно их на сломанной гармошке играл покойник.
— «Не слышны в саду даже шорохи… — пел диктор голосом Аршинщика. — Всё здесь замерло… до утра…»
Клавдия Ивановна схватила губнушку. Сжала её так, что металл тюбика смялся под пальцами. Внутри у неё что-то оборвалось. «Паразит, — подумала она, — дескать, баба я или лоскут гнилой? Мешки ворочала, а перед этим хромым спасу?»
Она подошла к зеркалу. Губы её были бледные, искусанные в кровь. Она провела по ним пурпуром — густо, жирно, до самых ушей. Лицо в зеркале стало похоже на маску кликуши.
— Ну, Аршинщик, — прошептала она, и в горле у неё наконец-то исчез ком, сменившись жгучим жаром. — Попляшем мы сегодня. По-нашему, по-деревенски. С иронией, дескать.
За окном, в пурпурном лесу, раздался первый удар барабана. Или это «Зингер» в Сельпо начал шить её новый саван?
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
