Глава 8. Танцы на подкладке и музыка Нави
Клуб в Красном, который в адамову веки церковью был , нынче светился изнутри таким цветом, точно там не лампочки Ильича горели, а целое ведро тех самых кладбищенских изумрудов рассыпали. Пурпурный морок от кукурузного поля, дескать, дополз и досюда, обвился вокруг колокольни, в окна заглядывает. Клавдия Ивановна стояла у порога, чувствуя, как сапоги к земле прилипают — не то грязь майская держит, не то сама земля не хочет её внутрь пускать. В горле пожар, на губах — жирный слой пурпура, а в пальцах холод такой, точно она не губнушку сжимает, а ледяную иглу.
— Ну чего, паразит, — шепнула она Ваське, который сидел в пазухе её фуфайки, мелко подрагивая. — Пойдем, чай, поглядим, какой такой рекордный урожай нам Аршинщик праздновать велел.
В дверях она столкнулась с Анисьей. Соседка была сама не своя: платок на затылок съехал, глаза круглые, как те молочные пирамидки , а в руках она сжимала початок. Тот самый, бордовый, с зубами.
— Клавдя! — Анисья вцепилась ей в рукав, обдав запахом валерьянки и старого пота. — Ты глянь, глянь чего делается! Аршинщик-то, дескать, велел всем по початтку взять, мол, это наш пропуск в светлое будущее! А он… он щелкает, Клавдя! Я его в сумку пихаю, а он мне палец прихватил, паразит! В горле-то сохнет, в глазах-то темнеет! Душа не на месте, вот ей-богу!
— Брось ты его, Анисья! — Клавдия Ивановна тряхнула соседку за плечи, чувствуя, как под штапелем платья кожа покрывается мурашками. — Небось, померещилось со страху-то. Это наука, понимаешь? Гибридный сорт, Николай Петрович сказывал. Ты, дескать, не оглядывайся , иди вперед.
— Не оглядываться-то оно ладно, — просипела Анисья, — а как не оглядываться, когда за спиной кто-то аршином по камням стучит? Николай Петрович-то твой… Он там, Клавдя. Только он… не такой. Совсем не такой.
Клавдия вошла внутрь. Пахло в клубе странно: махоркой, мокрой шерстью и… нафталином, точно все жители Красного разом достали из сундуков свои самые старые, «смертные» наряды. На сцене, за столом, покрытым алым кумачом, сидел Тот, кто мерит. Аршин стоял рядом с ним, как караульный. Перед Аршинщиком высилась гора тех самых початков, и они мелко вибрировали, создавая звук, похожий на шелест тысячи швейных машинок.
А в центре зала, под единственной лампочкой, стоял Николай Петрович. Он был в своем костюме, но двигался как-то дергано, точно его за невидимые нитки дергали. Очки на переносице заклеены синей изолентой, лицо белое, как мел, а руки… руки его были постоянно за спиной.
— Николай Петрович! — крикнула Клавдия, пробираясь сквозь толпу колхозников, которые стояли вдоль стен молча, точно тени наскальные.
Тот, кто ведает семенами, медленно повернул голову. Глаза его за линзами очков казались огромными, полными слез и какой-то жуткой, научной иронии.
— Клавдия Ивановна… — прошептал он, и голос его донесся точно из глубокого колодца. — Метафизическая ситуация достигла апогея . Видите? Мы все теперь — часть одной выкройки. Ирония в том, что я хотел научить вас агрономии, а научился… изнанке.
— Что они с вами сделали? — Клавдия подошла ближе, потянула его за локоть.
Николай Петрович вдруг резко развернулся, и Клавдия Ивановна вскрикнула, зажав рот ладонью. На спине у него, прямо через пиджак, суровой черной ниткой был пришит… руль от черной «Волги». Пришит намертво, стежок к стежку , так что металл впивался в лопатки, а кожа вокруг швов посинела.
— Техническая необходимость, — Аршинщик поднялся из-за стола, и его стальной зуб блеснул в зеленоватом свете. — Николай у нас теперь — ведущий. Он будет задавать ритм. Дескать, без руля и ветрил мы в Навь не попадем.
— Да вы что же это творите, ироды?! — закричала Клавдия, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — У нас Гагарин! У нас советская власть! Мы на вас в район жалобу напишем! В Райисполком, в отдел по культуре !
— Пиши, милая, пиши, — Тот, кто мерит, подошел к краю сцены. — Только нитка-то у тебя кончилась. Помнишь? А без нитки письмо-то не зашьешь, оно и разлетится. Ну что, товарищи колхозники! Начинаем торжественную часть! Музыка!
Из-за печки, где обычно тот старик-завклуб свои манатки хранил, вышел гармонист. Это был тот самый человек в кожаном фартуке, которого Клавдия в тумане видела. Он растянул меха — и звук из гармошки пошел такой, от которого у Клавдии Ивановны зубы заныли, а в животе всё скрутило. Это были не «Подмосковные вечера» . Это был стон металла, скрип половиц и плач тех, кто в тридцатые годы за «Зингером» пропал.
— Танцуем, Ивановна! — крикнул Аршинщик, спрыгивая со сцены. — Покажи свою пощапку молодецкую!
Он схватил её за руку. Пальцы у него были сухие, цепкие, точно клещи. Клавдия попыталась вырваться, но толпа колхозников вдруг пришла в движение. Они начали кружиться в странном, ломаном танце, сталкиваясь плечами, наступая друг другу на ноги, но не издавая ни звука. Лица у всех были пустые, глаза затянуты паутиной.
— Николай Петрович! — позвала Клавдия, кружась в руках Аршинщика.
Специалист по науке тоже танцевал. Он крутил свой пришитый руль, и от каждого поворота его тело содрогалось, точно от удара тока. — Ирония ситуации, Клавдия Ивановна! — выкрикивал он в такт музыке. — Мы шьем будущее! Мы зашиваем пустоту! Вы чувствуете, как пол дрожит? Это не пол! Это подкладка!
И впрямь — доски под ногами стали мягкими, податливыми, точно они танцевали на огромном слое ватина. Клавдия глянула вниз и увидела: из щелей между половицами лезут иголки . Тысячи, миллионы стальных игл, и они начинают сшивать подолы платьев танцующих с этим самым мягким полом.
— Анисья! Беги! — закричала Клавдия.
Но соседка уже не слышала. Она танцевала с тем самым початком, прижимая его к груди, а початок медленно, деловито зашивал её рот своими черными нитками-усиками.
— Ну что, Ивановна, — Аршинщик придвинул свое лицо к самому её уху. Пахнуло от него озоном и гнилой кукурузой. — Нравится тебе наш праздник? Дескать, культурно отдыхаем? А теперь — главный номер! Будем мерить твою душу!
Он выхватил свой аршин и приложил его к груди Клавдии. Деревянная планка обожгла кожу даже через штапель. — Так… три четверти обиды… два вершка одиночества… и целая сажень надежды на этого очкарика из района. Непорядок, Ивановна! Шов-то гуляет!
— Пошел ты! — Клавдия вдруг вспомнила, как она мешки с сахаром ворочала. — Паразит ты хромой! Сплюнь три раза, не моя зараза!
Она со всей силы наступила ему на хромовый сапог и, извернувшись, вцепилась зубами в его кожаный плащ. Ткань оказалась на вкус как старое железо, горькая и холодная. Аршинщик отшатнулся, его единственный желтый глаз сверкнул яростью.
— Ах ты, заусенница! — прошипел он. — Под корень тебя пущу!
В этот момент репродуктор на стене захрипел так, что штукатурка посыпалась. — «ГОВОРИТ МОСКВА! — рявкнул голос диктора, перекрывая музыку гармошки. — ПЕРЕДАЕМ СИГНАЛЫ ТОЧНОГО ВРЕМЕНИ!»
Бум! — первый удар прозвучал как выстрел. Бум! — второй удар заставил иглы в полу втянуться обратно.
Николай Петрович вдруг переставал крутить свой руль. Он замер, глядя на репродуктор. — Наука! — закричал он. — Наука просыпается! Клавдия Ивановна, сигналы! Это же радиочастотная деструкция Нави!
— Чего мелешь-то?! — Клавдия бросилась к нему, не обращая внимания на Аршинщика.
— Время! — Николай Петрович схватил её за плечи. — Навь боится точного времени! У них там вечность, понимаете? А у нас — секунды! Хватайся за руль!
Клавдия Ивановна вцепилась в железный обод на его спине. — И что делать?!
— Крути! — велел он. — Крути против часовой стрелки! Мы должны распороть этот вечер!
Клавдия уперлась ногами в «шершавый» пол. Руль не поддавался, нитки, которыми он был пришит к Николаю, натянулись, из-под них потекла темная, маслянистая кровь. Специалист закричал, но не отпустил рук Клавдии.
— Тяни, Ивановна! — хрипел он. — Дескать, ирония… последний стежок!
Сзади уже заносил свой аршин Тот, кто мерит. Помощники его, серые и пустые, тянули к Клавдии свои руки-иглы. — Стой! — орал Аршинщик. — Подкладку порвете!
Клавдия Ивановна зажмурилась. Она потянула руль так, как никогда в жизни мешки не тянула. В висках застучало, в горле опять встал ком, но теперь он был горячим, как расплавленный свинец.
Хрясь!
Нитки лопнули. Руль провернулся с диким скрежетом, вырывая куски ткани и мяса. И в ту же секунду свет в клубе погас. Наступила такая тишина, что слышно было, как где-то в лесу падает иголка с ели.
— Николай Петрович? — позвала Клавдия в темноту.
Ей никто не ответил. Под руками она чувствовала не пиджак и не руль, а холодную, влажную пустоту.
Вдруг репродуктор опять ожил. Но тихо-тихо, шепотом: — «Все здесь замерло… до утра…»
Клавдия Ивановна открыла глаза. Она сидела на полу своего Сельпо. Вокруг — тишина, пахнет хозяйственным мылом и соленой сельдью. В углу стоит «Зингер», накрытый коробом, неподвижный. На улице — раннее утро, солнце только-только начинает золотить пыльные окна.
Она поднялась, отряхивая штапельное платье. В пазухе зашевелился Васька, высунул заспанную морду. — Живой, паразит? — прошептала она, прижимая кота к себе.
Она вышла на крыльцо. Деревня Красное выглядела как обычно. Никакой плесени, никаких струек муки из труб. У колодца Анисья гремела ведрами, дед Егор курил махорку на завалинке.
Клавдия Ивановна посмотрела в сторону полей. Пурпурный лес кукурузы исчез. На его месте была обычная, черная, вспаханная земля, на которой кое-где проглядывали жалкие зеленые ростки .
— Клавдя! — крикнула Анисья, завидев её. — Ты чай проснулась? Ты слыхала? Бают, Николай Петрович-то наш ночью уехал! Пришла машина из района, погрузили его вещи, и поминай как звали. Дескать, отозвали специалиста, кукуруза-то у нас не пошла.
Клавдия Ивановна почувствовала, как в животе всё заледенело. — Уехал? Совсем?
— Совсем! — Анисья подошла ближе, прищурилась. — А чего это у тебя, Клавдя… губы-то?
Клавдия провела рукой по лицу. Пальцы остались чистыми. Никакой помады. Она подошла к зеркалу, что в Сельпо у входа висело. Из мутной глубины на неё глянула обычная женщина тридцать восемь лет. Уставшая, серая.
Но когда она улыбнулась своей мысли — печально так, с иронией, — в зеркале на мгновение мелькнул Николай Петрович. Он сидел в своей черной «Волге», очки поблескивали, а на приборной панели лежал… сладкий огурец .
— Ирония судьбы, Клавдия Ивановна, — прошептал воздух за её спиной.
Она обернулась — никого. Только черный кот, облезлый и чужой, сидел на заборе и держал в зубах… крошечный аршин, сделанный из спичек.
— Ох, паразит… — выдохнула Клавдия, закрывая магазин на тяжелый ключ. — Паразит ты, Васька, чего опять под ногами крутишься?
Она еще не знала, что в её ящике с облигациями теперь лежит не бумага, а один-единственный пурпурный лист, на котором красными машинными стежками вышито: «Жди. Мы еще не всё измерили».
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
