Рита узнала об этом случайно. Полезла в телефон мужа — не из ревности, а за фотографией: вчера Костик снял её в парке, и получилось хорошо, хотелось поставить на аватарку. А там, на экране, висело уведомление из банка. Перевод. Сто семьдесят тысяч. Получатель — Нина Павловна.
Свекровь.
Рита положила телефон обратно на тумбочку, села на край кровати и уставилась на подоконник. Там стоял кактус в глиняном горшке — она купила его в первую неделю совместной жизни, потому что Костик сказал, что живые цветы в квартире его раздражают. Кактус, мол, нормально. Кактус — не считается.
Вот так у них повелось с самого начала.
Жили они вместе чуть больше года. Расписались в апреле, тихо, без гостей — Рита хотела камерно, и Костик согласился. Точнее, он-то хотел банкет, чтобы мама могла надеть новое платье и посидеть «как люди», но Рита уперлась. Первый и последний раз, когда она настояла на своём.
Её бабушка Зоя тогда сказала по телефону:
— Ну и правильно. А то эта мадам опять устроит представление.
Бабушка свекровь невзлюбила сразу, ещё на первой встрече. Нина Павловна пришла к ним на чай, принесла торт — покупной, в картонной коробке — и весь вечер рассказывала, как тяжело ей живётся одной. Соседи шумят, до поликлиники добираться неудобно, а сумки из магазина таскать невозможно — лифт опять сломан. Под конец вечера она достала из кармана бумажку со списком лекарств и попросила Костика заехать в аптеку, потому что ей «далеко».
— А сколько ей лет-то? — спросила потом бабушка.
— Пятьдесят четыре.
— Пятьдесят четыре! — Зоя хлопнула себя по колену. — Я в пятьдесят четыре ещё грядки копала и забор красила. А эта — сумку не донесёт? Сумку! Ну, дела.
Рита тогда отмахнулась. Мало ли — человек привык жаловаться, бывает.
Но бабушка будто чувствовала. Потому что дальше начались звонки.
Нина Павловна звонила Костику каждый вечер. Ровно в восемь, будто будильник заводила. Костик выходил на балкон, закрывал дверь и говорил минут сорок. Рита ужинала одна, смотрела что-нибудь в телефоне, потом мыла посуду. Когда он возвращался, от него пахло сигаретным дымом — курил, пока разговаривал.
— Всё нормально? — спрашивала Рита.
— Мама жалуется на колено. Опять ходила к врачу, прописали мазь, но говорит — не помогает.
— А до этого на что жаловалась?
— На давление. Но сейчас, вроде, отпустило.
Колено, давление, спина, бессонница. Рита перестала запоминать. Жалобы менялись каждые две недели, как сериал с новыми сезонами, и ни одна из них не доходила до чего-то серьёзного. Нина Павловна пила таблетки горстями, но в отпуск на юг ездила исправно — каждый август, на две недели, по путёвке, которую ей оплачивал, конечно, Костик.
А потом начались вызовы.
Первый раз — в субботу. Они собирались в кино, Рита уже надела куртку. Телефон Костика завибрировал.
— Мам, что случилось? Кран? Какой кран? В ванной? Течёт сильно? Ладно, еду.
Рита стянула куртку с плеча и повесила обратно.
— Извини, — сказал Костик, завязывая шнурки. — Там кран потёк, она не знает, где перекрывать.
— Покажи ей, где вентиль. Один раз покажи — дальше сама справится.
— Да я показывал. Она забывает.
Кино отменилось. А через неделю — ужин у Ритиной подруги. Нина Павловна позвонила за час до выхода: ей доставили стиральную машину, а подключить некому, и мастер придёт только через четыре дня, а стирать нечего, всё грязное.
— Костя, ну она может подождать четыре дня.
— Рит, ну как подождать? Ей не в чем ходить.
— У неё шкаф одежды. Ты сам говорил — два шкафа.
— Ну, мам просит. Я быстро.
Быстро растянулось на весь вечер. Рита позвонила подруге, извинилась, разогрела в микроволновке вчерашнюю гречку с котлетой и съела прямо из контейнера, стоя у окна.
Через месяц случился день рождения Риты. Она ничего грандиозного не планировала — позвала подругу Свету и бабушку, накрыла стол, купила вино. Костик подарил ей серёжки — миленькие, с голубыми камушками. Рита обрадовалась, поцеловала его в щёку. Сели за стол, только налили — телефон.
Костик глянул на экран, и Рита даже по его затылку увидела, кто звонит.
— Мам, привет. Да. Нет, мы дома. Ужинаем. Что? Запах газа? Ты уверена? Мам, перекрой конфорку и открой окно. Нет, не надо — я сейчас.
Он положил трубку и посмотрел на Риту виновато.
— Рит, она говорит — пахнет газом. Я не могу не поехать, вдруг и правда.
— У меня день рождения, — сказала Рита.
— Я знаю. Я вернусь через час, максимум.
Бабушка Зоя промолчала. Света уткнулась в бокал. Костик уехал. Через полтора часа позвонил — оказалось, свекровь забыла, что поставила чайник на плиту, он выкипел, горелка работала вхолостую. Никакого газа.
— Задержусь, мам просит помочь вымыть плиту — она говорит, жир не отходит.
Рита нажала отбой и убрала телефон в карман.
— Жир не отходит, — повторила она вслух.
— Внученька, — сказала Зоя, — ты меня послушай. Не сегодня, сегодня — пей вино и радуйся. А завтра подумай серьёзно. Потому что дальше будет хуже.
— Бабуль, ну хватит.
— Хватит так хватит.
Света разлила ещё по бокалу и перевела разговор на сериал, который смотрела. Рита смеялась, но где-то внутри уже стало пусто — так бывает, когда понимаешь что-то важное, но ещё не готова произнести вслух.
Костик вернулся к одиннадцати. Рита уже убрала со стола.
— Торт остался, — сказала она. — В холодильнике.
— Прости, Рит. Ну, мама же…
— Я знаю. Мама.
Бабушка Зоя, когда Рита ей пожаловалась на следующий день, даже не удивилась:
— Я же говорила. Он у неё на коротком поводке, твой Костик. Дёрнет — побежит. Ты для него — жена, а она — царица. Разница, внученька, чувствуешь?
— Бабуль, ну ты преувеличиваешь.
— Ой ли?
Рита тогда ещё верила, что это временное. Притрутся. Наладится. Костик ведь хороший — внимательный, не грубит, посуду моет без напоминаний, мусор выносит. Зарабатывает прилично. С Ритой ласковый, когда мама не звонит.
Но мама звонила всегда.
В ноябре они решили копить на первый взнос. Квартира, в которой жили, была съёмная, и хозяйка раз в полгода поднимала цену. Костик предложил откладывать с каждой зарплаты — Рита обрадовалась. Наконец-то — общий план, их план, без свекрови.
Откладывали четыре месяца. Рита экономила на обедах, брала с собой контейнеры, отказалась от парикмахерской — стриглась дома, по видео. Костик вроде тоже урезался: перестал заказывать доставку, ходил на работу пешком, когда погода позволяла.
Скопили триста двадцать тысяч. Рита считала их каждую неделю — открывала приложение и смотрела на цифру, как на маленькое чудо. Ещё немного, ещё пару месяцев.
А потом — телефон на тумбочке. Уведомление. Сто семьдесят тысяч. Нина Павловна.
Рита сидела на краю кровати и смотрела на кактус. Из ванной доносился шум воды — Костик принимал душ, напевал что-то себе под нос. Она подумала: он даже не скрывает. Ему в голову не приходит, что это нужно скрывать.
Когда он вышел, в полотенце, мокрый, весёлый, Рита сказала:
— Ты перевёл матери сто семьдесят тысяч.
Не спросила. Сказала. Костик замер, потом потянулся за футболкой на стуле.
— Ну да. Ей нужен ремонт. Там в кухне плитка отвалилась, и окно — рама совсем рассохлась, дует.
— Плитка.
— И окно.
— Сто семьдесят тысяч — на плитку и окно.
— Ну, ещё трубы хочет поменять. Говорит, ржавые.
Рита встала. Колени чуть дрожали, но она этого не заметила.
— Костя, это были наши деньги. На квартиру.
— Я верну. Мама обещала отдать через пару месяцев, у неё пенсионные какие-то…
— Какие пенсионные? Ей пятьдесят четыре. Она не на пенсии.
— Ну, какие-то накопления. Она объяснила, я не вникал.
— Ты не вникал.
— Рит, ну что ты как прокурор? Это же мама. Не чужой человек.
Она стояла посередине комнаты, в старой домашней футболке, босиком на холодном ламинате, и думала, что бабушка Зоя сказала бы сейчас что-нибудь короткое и точное. Что-нибудь вроде «ну вот и приехали» или «а я предупреждала». Но бабушка была далеко, а Рита — здесь, одна, напротив мужа, который стоял с мокрой головой и искренне не понимал, в чём проблема.
— Ты хотя бы спросил меня? — тихо сказала она.
— Да я думал, ты поймёшь…
— Что я пойму? Что четыре месяца я носила обеды в пластиковых коробочках, стриглась в ванной перед зеркалом, а ты половину отдал маме на плитку?
— Рит…
— И она, конечно, знала, что деньги есть?
— Ну, я упомянул.
— Упомянул.
Повисла пауза. Костик натянул футболку, сел на кровать, потёр лицо ладонями.
— Мам, она не со зла. Ей правда нужен ремонт. Ты бы видела эту кухню…
— Я видела. Нормальная кухня. Плитка в одном месте треснула — тряпкой можно заклеить до лета.
— Ну, мама так не может.
— А мы так — можем? Жить на съёмной, отдавать половину и ждать, пока твоя мать соизволит вернуть? Если вернёт вообще?
— Вернёт.
— Как в прошлый раз?
Костик замолчал. В прошлый раз — это когда в августе он дал матери тридцать тысяч на путёвку. С возвратом. Деньги так и не вернулись, а Рита промолчала — тогда ещё промолчала.
— Это были другие деньги, — сказал Костик.
— Деньги одинаковые. Это мы — разные. Точнее — были.
Он посмотрел на неё, и что-то в его лице дрогнуло. Рита стояла спокойно, руки вдоль тела, никаких слёз. Просто смотрела.
— В смысле — были? — переспросил он.
— Собери вещи и езжай к маме.
— Рит, ты чего?
— Я серьёзно.
— Из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за того, что ты ни разу за год не выбрал меня. Ни одного раза, Костя. Кино — мама. Ужин — мама. Деньги — мама. Вечера — мама. У тебя уже есть женщина в жизни, и это не я.
— Ты сравниваешь себя с моей матерью? — он наконец повысил голос.
— Нет. Я перестаю с ней соревноваться. Потому что незачем — ты давно выбрал.
— Да ничего я не выбирал! Просто маме было надо, и я помог. Что в этом такого?
— Тебе объяснить, что такого, или ты сам дойдёшь?
— Ну объясни! Только без этих…
— Без каких? Без нормальных слов? Хорошо. Твоя мама звонит — ты бежишь. Мой день рождения — ты бежишь. Наши деньги — ты отдаёшь. Без вопросов, без обсуждений, без «Рита, как ты думаешь?» Ни разу, Костя. Ни одного раза за год ты не поставил меня хотя бы рядом с ней. Не выше — хотя бы рядом.
Костик открыл рот, закрыл. Встал. Прошёлся по комнате, задел ногой тапок, тот улетел под кровать.
— И что — разводиться?
— Да.
— Из-за плитки?
— Из-за плитки, Костя. Из-за плитки.
Она повернулась и пошла на кухню. Включила чайник, достала кружку, бросила пакетик. Руки делали привычные вещи, и от этого становилось немного легче. За стеной Костик гремел дверцей шкафа — собирал сумку.
Через пятнадцать минут он вышел в коридор. С чёрной спортивной сумкой в руке, в куртке, застёгнутой криво.
— Я поеду пока к маме, — сказал он. — Переночую там. Утром поговорим нормально.
— Нормально мы уже поговорили.
— Рит…
— Езжай.
Он постоял ещё секунду. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась тихо — даже не хлопнул.
Рита пила чай и смотрела в окно. Во дворе горел фонарь, под ним какая-то женщина выгуливала маленькую собаку в вязаном комбинезоне. Собака упиралась и не хотела идти, женщина тянула поводок и говорила что-то ласковое.
Телефон на столе завибрировал. Рита глянула — бабушка.
— Алё, внученька. Ты чего голос такой?
— Да так. Костика выгнала.
Пауза.
— К мамочке отправила?
— К ней.
— Ну и правильно. Давно пора было. А он что — удивился?
— Ещё как. Спросил — из-за плитки?
— Из-за какой плитки?
— Долгая история, бабуль. Расскажу завтра.
— Ну расскажешь. Ты приезжай ко мне, я пирог поставлю.
— С чем?
— С вишней. У меня банка ещё с лета стоит, всё руки не доходили.
Рита отпила чай. Он уже остыл, но она допила до конца.
— Приеду, бабуль.
— Вот и ладно. Вот и хорошо.
Зоя положила трубку. Рита поставила пустую кружку в раковину, выключила свет на кухне и пошла в комнату. На тумбочке лежал Костиков зарядный шнур — забыл. Она убрала его в ящик, чтобы не видеть.
Кактус на подоконнике торчал, кривой и колючий, и ему было абсолютно всё равно.
