Алина спрятала эскизы в сумку. Быстро, воровато — как прячут любовные письма. Молния заела на середине, и она дернула сильнее. Что-то треснуло. — Сломала? — Зоя Павловна подняла голову от своей вечной юбки. Третий день подгоняла подол для Марьи Ивановны. — Нет, вроде…
– Что орешь-то? Роди сначала, потом ори! – Клавдия Семеновна выжимала половую тряпку в ведро, и мыльная вода с розовыми разводами крови стекала по её жилистым рукам. Крик из седьмой палаты резанул по ушам – молодой, срывающийся. Первородка, стало быть. Они всегда орут громче всех. – Мама!
— Тётка, дай булку! Ну тётка! Анна Петровна обернулась от печи. В дверях пекарни стоял мальчишка — грязный, тощий, с голодными глазами волчонка. — Денег нет, да? — она вздохнула, вытирая мучные руки о фартук.
– У вас дети есть? Вы так хорошо с ними… – молодая мамаша благодарно смотрела на медсестру, делавшую прививку её орущему карапузу. Марина Петровна застыла с ваткой в руке. Секунда, другая. Ватка дрогнула. Потом механически: – Нет. Был. Но больше нет. А как сказать – да, был, помер?
– Воронова? Вы Воронова? – женщина в кабинете завуча подняла голову от телефона. Елена кивнула, сжимая в руке мятую записку. На пороге замерла – за столом сидела незнакомка лет сорока, худая, в полинявшем пиджаке.
Будильник затрещал ровно в шесть утра. Николай Петрович, не открывая глаз, нашарил кнопку и выключил его. Пятнадцать лет одно и то же – подъём, зарядка у открытой форточки, овсянка, газета. Он сел на кровати, поморщился от хруста в коленях и встал.
— Баба Нина, а почему голуби не улетают на юг? — Лиза высыпала последние крошки из пакета, внимательно наблюдая за птицами. — А зачем им улетать, если дома хорошо? — Нина Васильевна поправила платок, прикрывая седые пряди.
