Эхо пульса 16+
Я смотрела на окно синхронизации, в котором пульсировал запрос медицинских показателей. Зеленая рамка интерфейса казалась насмешкой. Я протянула руку и с глухим пластиковым щелчком выдернула толстый кабель питания из разъема ноутбука.
Экран мгновенно погас, погрузив наш импровизированный стол из сложенных досок в густую тень. В старой столярной мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только моим собственным, слегка сбитым дыханием.
— Что ты делаешь? — Кира подалась вперед, едва не опрокинув пустую картонную коробку, заменявшую ей стул. — Мы же только что получили доступ. Там исходники. Там всё.
Я потерла переносицу двумя пальцами, чувствуя под кожей мелкую, неприятную пульсацию. Запах свежих сосновых опилок, смешанный с бетонной пылью, сушил горло.
— Мы получили доступ к двери, Кира. Но алгоритму не нужен пароль. Ему даже не нужен статичный отпечаток пальца или скан сетчатки, который можно было бы подделать на 3D-принтере, как я сделала с ключом твоего отца.
Девушка нахмурилась, плотнее запахиваясь в свой безразмерный кардиган. В полумраке мастерской она выглядела совсем юной, лишенной той жесткой защитной брони, которую носила в загородном особняке.
— Я не понимаю.
— Это динамическая биометрия, — я придвинула к себе потухший лэптоп. — Замок ждет непрерывный поток данных. Ритм сердца, вариабельность пауз между ударами, уровень насыщения крови кислородом. Эти показатели меняются каждую секунду, их невозможно записать и воспроизвести из файла — система немедленно распознает мертвую петлю. Программа откроет архив только в том случае, если к ней прямо сейчас, в реальном времени, подключится медицинский трекер Елены.
Кира медленно опустила руки на колени. До нее начал доходить смысл сказанного.
— Живой трекер, — тихо произнесла она. — Значит…
— Значит, она жива, — я кивнула, констатируя этот факт без лишних эмоций, как доказанную теорему. — Женщина, которую ты считала исчезнувшей навсегда, всё это время была на шаг впереди. Она не просто спрятала компромат. Она привязала его раскрытие к собственному пульсу. Пока бьется ее сердце, данные существуют.
Я видела, как меняется лицо Киры. Вся ее подростковая колючесть, весь цинизм, выработанный годами жизни с отцом-манипулятором, осыпались серой трухой. Глаза девушки блеснули в тусклом свете единственной лампочки. Мачеха, которую она в глубине души считала сломленной жертвой, оказалась блестящим стратегом. Она переиграла Максима на его же, цифровом поле.
— Нам нужно её найти, — Кира резко поднялась, её ботинки скрипнули по бетонному полу. — Если замок ждет сигнала, трекер должен его транслировать. Мы можем перехватить частоту? Отследить геолокацию?
— Сядь, — я жестко осадила её порыв. — Сядь и выдохни.
Она неохотно опустилась обратно на коробку, но вся её поза выражала нетерпение.
— Мы сейчас никого не отслеживаем, — я открыла боковой карман своей сумки. — Любая попытка просканировать эфир на нужных частотах поднимет такой фон, что нас вычислят за десять минут. Нам нужно оценить масштаб катастрофы, которую я устроила своим побегом из башни.
Я достала старый, потертый кнопочный телефон. Тот самый аппарат, который купила за наличные на радиорынке три года назад, когда уходила от бывшего мужа, и с тех пор хранила выключенным на дне дорожной сумки. Никаких умных функций, никакой синхронизации контактов. Только дешевый пластик и примитивный текстовый браузер, работающий на медленных протоколах связи.
Зажав кнопку включения, я дождалась тусклой подсветки экрана. Зашла в браузер, который загружался с мучительной неторопливостью, и вбила в поисковую строку названия главных новостных агрегаторов города.
Страница обновлялась секунд тридцать. Я методично просматривала заголовки.
— Ну что там? — Кира не выдержала, вытягивая шею.
— Тишина, — я нахмурилась, пролистывая ленту вниз. — Абсолютная. Никаких сообщений о проникновении в башню. Никаких новостей о полицейских сиренах на Пресненской набережной. Ни слова об оцеплении.
Я открыла официальный сайт корпорации Громова. На главной странице висел свежий, идеально выверенный пресс-релиз.
«В связи с плановым техническим обслуживанием серверных мощностей возможны временные перебои в работе умных городских систем. Приносим извинения за доставленные неудобства».
— Он ничего не заявил в полицию, — Кира произнесла это с пугающим спокойствием. — Конечно. Отец никогда не выносит мусор из дома. Полиция задает лишние вопросы, требует протоколы, изымает серверы как вещдоки.
— Хуже, — я отложила телефон на доски. — Это значит, что он задействовал свои теневые ресурсы.
Я посмотрела на девушку, стараясь говорить максимально четко.
— Прямо сейчас городские камеры наблюдения, системы распознавания лиц на станциях метро, биллинги сотовых операторов — всё это работает на наш тихий, негласный поиск. Его аналитики анализируют каждый мегабайт трафика. Моя квартира на Соколе уже наверняка вывернута наизнанку, а у подъезда дежурят неприметные люди в серых куртках. Возвращаться туда — верная ловушка. Мы полностью отрезаны от привычного мира.
В мастерской снова повисла вязкая тишина. Осознание тотальной изоляции придавило нас обеих. У нас на руках был заблокированный жесткий диск, способный обрушить финансовую империю, но мы не могли сделать ни шагу, не рискуя попасть под камеры.
— Как тогда мы с ней свяжемся? — голос Киры дрогнул. — Звонить нельзя. Старые контакты мониторятся. Мессенджеры…
— Забудь про мессенджеры, — я покачала головой. — Даже самые защищенные протоколы связи сейчас бесполезны. Алгоритмы Максима фильтруют любой зашифрованный трафик, идущий к узлам, как-либо связанным с вашей семьей. Любая аномалия, любой сложный математический код будет мгновенно распознан искусственным интеллектом как сигнал к действию.
Я вытащила из сумки синий тканевый дневник Елены. Положила его на стол, поглаживая пальцами шероховатую обложку. Решение должно быть здесь. В логике женщины, которая предпочла бумагу серверным стойкам.
— Машины ищут закономерности, — рассуждала я вслух, скорее для себя, чем для Киры. — Они обучены распознавать математику, скрытые коды, нетипичную активность. Искусственный интеллект не понимает контекста, если он не укладывается в параметры угрозы.
— К чему ты клонишь?
— Нам нужно воздействовать на эмоции, — я посмотрела на девушку. — Связаться с Еленой можно только через тот канал, который сканирующие системы Максима классифицируют как абсолютный информационный шум. Банальное, открытое, глубоко сентиментальное сообщение. Текст, который алгоритм проигнорирует как лирический спам, но живой человек — поймет мгновенно.
Кира задумалась, кусая губы. Ее взгляд заметался по пыльным углам мастерской, перебирая обрывки воспоминаний.
— Информационный шум, — пробормотала она. — Что-то сентиментальное.
Внезапно она замерла.
— У неё была страница. Очень давно, еще до того, как они с отцом поженились и он заставил её удалить все старые аккаунты, чтобы вылепить «безупречный профиль жены».
— Какая страница?
— В старой социальной сети, популярной лет десять назад. Лена вела там фотоблог. Он был посвящен её собаке. Золотистому ретриверу по кличке Марс. Когда Марс ушел от старости, она перестала туда заходить. Отец про этот аккаунт даже не знал, это было слишком мелко для его внимания. Страница просто затерялась в архивах интернета.
Я открыла крышку своего чистого, резервного ноутбука — того самого, что никогда не подключался к корпоративной сети Громова.
— Пароль помнишь?
— Нет, — Кира покачала головой. — Но я помню название аккаунта. «Марс_и_холсты». Лена тогда много рисовала.
Я включила раздачу мобильного интернета со старого кнопочного телефона, намеренно используя самую медленную и незащищенную сеть. Вбила в поисковик название. Ссылка нашлась на третьей странице выдачи.
Профиль был мертв уже много лет. Последняя запись датировалась 2018 годом. Фотография спящей рыжей собаки и короткая подпись: «Спи спокойно, мой хороший». Коммерческой ценности ноль. Социальной активности ноль. Идеальная слепая зона.
— У меня есть программа для восстановления старых сессий, если страница не была привязана к двухфакторной аутентификации, — я запустила терминал и начала быстро вводить строки кода. — Займет минут десять. Но нам нужно придумать текст.
Я открыла чистый документ в текстовом редакторе. Белый прямоугольник на экране резал глаза в полумраке мастерской.
— Мы не можем написать «Лена, это Кира, я жива, дай ключ».
— Естественно, — я кивнула, не отрываясь от экрана. — Мы используем стеганографию. Но не цифровую, а лингвистическую. Мы напишем пост воспоминаний. Обычный, банальный текст о том, как кто-то скучает по старым временам и верному другу. Но внутри этого текста мы вплетем координаты или время. Через специфический выбор синонимов, через искусственно нарушенный ритм предложений, через первые буквы абзацев.
— Лена поймет?
— Если она проверяет этот аккаунт — поймет. Она системный архитектор, Кира. Она привыкла искать спрятанные ключи в массивах текста.
Я занесла руки над клавиатурой. Пластик клавиш казался ледяным. Это было сродни разминированию бомбы вслепую. Нам предстояло создать текст, который пройдет сквозь сито лучших семантических анализаторов страны, не задев ни одного триггера.
Малейшая лингвистическая аномалия, одно неудачно подобранное слово, выбивающееся из контекста «сентиментальных воспоминаний» — и нейросети Максима мгновенно подсветят этот пост красным. А через двадцать минут после публикации координаты нашей мастерской будут переданы службе безопасности.
— Диктуй, — тихо сказала я, глядя на мигающий курсор. — Как она обычно описывала ваши прогулки с собакой? Нам нужны её любимые слова.
Конец 16 главы.
Все события и персонажи этого рассказа являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями и названиями — абсолютно случайно.
