— Папа снова взял мои деньги из копилки, — тихо сказал Егор, присаживаясь на лавочку рядом с бабушкой. Елена Васильевна отложила вязание и внимательно посмотрела на внука. Мальчику было четырнадцать, но выглядел он старше своих лет — слишком серьёзный взгляд, слишком прямые плечи. — Сколько там было?
Дождь хлестал по стёклам троллейбуса так, будто кто-то швырял в них пригоршни мелких камешков. Нина прижимала к себе тяжёлую сумку с вещами и старалась не встречаться взглядом с другими пассажирами. На щеке ещё горел след от пощёчины, полученной час назад. — Конечная, просьба освободить салон!
— Папа просил передать тебе это после похорон, — сказал Артём, протягивая мне плотный белый конверт. Я смотрела на конверт, на руку деверя, на его лицо — спокойное, непроницаемое. Мы стояли в прихожей дома, который последние пятнадцать лет был моим домом.
— Папа, когда мы поедем домой? — тихо спросил Данька, теребя край одеяла. Алёна присела на край детской кровати и погладила сына по голове. Домой… Который раз за последние два месяца она слышала этот вопрос.
Нина Сергеевна считала, что знает о жизни всё. И особенно хорошо знала, что нужно её единственному сыну Павлу для счастья. — Паш, я договорилась с Галиной Ивановной, — объявила она за завтраком, намазывая масло на хлеб с таким видом, будто совершала священнодействие.
— Господи, да что же это такое! — Маргарита Львовна в отчаянии схватилась за голову. — Неужели нельзя было всё предусмотреть заранее?! Нотариус терпеливо разложил перед ней документы: — Вы же сами подписывали брачный договор двадцать лет назад. Вот ваша подпись. — Но я думала…
— Надя, ты же понимаешь, что это временно? Вот увидишь, через месяц-другой всё наладится, и я верну с процентами! Надежда смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Игорь стоял перед ней — красивый, обаятельный, с этой своей неотразимой
