В нашем доме мужчины не плакали. Никогда. Это было негласным законом. Даже на похоронах — прямая спина, сжатые челюсти. Но однажды ночью я проснулась — и всё изменилось. Мы не разговаривали уже третий день.
«Витя, я не буду просить, если бы не крайняя необходимость…» — голос Людмилы Аркадьевны прервался всхлипом. Виталий прижал телефон к уху. Старая игра, правила которой они оба знали наизусть. «Отопление отключат завтра, если не заплачу.
Имя сына на экране телефона заставило Галину Сергеевну напрячься. Кирилл звонил третий раз за неделю. — Да, Кирюш. — Мам, с ипотекой проблема. Банк страховку добавил, нужно сто двадцать тысяч до конца недели.
Мне было шесть, когда она впервые сказала, что лучше бы я не родилась. — Ты даже есть нормально не можешь, — сказала мать, вскочив со стула. — Теперь ещё и скатерть стирать. Всё как твой отец — только проблемы. В тот вечер я начала считать шаги по дому — от двери до шкафа, от кровати […
Отец позвонил поздно вечером. — Мать выставила дом на продажу. За моей спиной. Покупатель приезжает завтра. — Что значит «выставила»? Это же ваш общий дом! Тридцать пять лет… — Был общий, — ответил отец.
— Значит, пятнадцать лет — коту под хвост? Кризис среднего возраста, Марина? Или кто-то на стороне появился? Я отодвинула кружку. На скатерти остался мокрый след. — Таблетки от депрессии я нашел случайно, — продолжил он.
— Ты опять забыла посолить суп! — крикнул Антон. — Как можно быть такой бестолковой? Елена застыла в углу кухни. За двадцать лет её тело научилось сжиматься, становиться незаметнее. После смерти мужа эта трёхкомнатная квартира превратилась в место ежедневной пытки.
