Глава 5. Тень
Собака взяла след сразу — рыжая овчарка по кличке Герда рванула от крыльца к забору, потом вдоль улицы, мимо дома Михалыча, мимо заколоченной развалюхи на углу…
И остановилась у калитки Игоря.
Кинолог — невысокий мужчина в камуфляже — придержал поводок. Посмотрел на Виктора Петровича.
— Сюда.
Ирина стояла в пяти шагах позади, кутаясь в куртку. Сердце колотилось так, что отдавало в горле. Игорь. Молодой, нервный Игорь, который захлопнул дверь у неё перед носом. Который слишком быстро ответил «не наши» — как будто заранее знал, о чём его спросят.
— Подождите здесь, — бросил ей следователь и толкнул калитку.
Ирина не послушалась — пошла следом и остановилась у крыльца так, чтобы видеть и слышать, но не мешать.
Дверь открыла Настя — худенькая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Увидев полицейских и собаку, она отшатнулась.
— Что… что случилось?
— Нам нужно осмотреть участок, — сказал Виктор Петрович. — И поговорить с вашим мужем.
— Игорь на работе. В городе…
— Когда вернётся?
— К вечеру. Но я не понимаю, почему…
Герда рвалась с поводка, скулила и тянула хозяина к сараю в глубине двора. Кинолог посмотрел на следователя, тот кивнул.
— У нас возбуждено уголовное дело. Мы можем осмотреть хозяйственные постройки. Но будет лучше, если вы дадите согласие добровольно.
Настя открыла рот, закрыла. Глаза заблестели.
— Там ничего нет. Просто дрова и старые вещи.
— Тогда вам нечего бояться.
Ирина смотрела, как они идут к сараю — следователь, кинолог с собакой, Саша с фонарём. Настя осталась на крыльце, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Губы её дрожали.
Дверь сарая заскрипела. Герда залаяла — громко, с придыханием. Потом замолчала.
Тишина.
Ирина не дышала. Секунды тянулись как часы.
Виктор Петрович вышел первым. Лицо непроницаемое, но что-то в походке изменилось — стала жёстче, резче.
— Анастасия Дмитриевна, — голос ровный, официальный. — Чьи детские вещи в сарае?
Настя всхлипнула.
— Это… это не то, что вы думаете.
— Я пока ничего не думаю. Я спрашиваю.
— У нас был ребёнок. Сын. Он умер два года назад. Мы не смогли… выбросить…
Молодая женщина заплакала — некрасиво, навзрыд, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.
Ирина почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Господи. Умерший ребёнок. Вот почему они переехали — чтобы убежать от воспоминаний. Вот почему Игорь такой дёрганый, а Настя выглядит как тень.
— Документы есть? — спросил следователь. — Свидетельство о смерти?
— В доме. Я принесу. Сейчас…
Настя скрылась за дверью. Виктор Петрович повернулся к кинологу:
— След обрывается?
— Да. Сарай — конечная точка. Но внутри только старые вещи, ничего нового.
— Значит, кто-то побывал здесь раньше. Или собака взяла ложный след от детских вещей.
Ирина подошла ближе.
— Вы им верите?
Следователь помолчал.
— Проверим. Запросим документы, опросим соседей по старому адресу. Если ребёнок действительно умер, это снимает подозрения. Если нет…
Виктор Петрович не договорил.
К вечеру приехал Игорь — бледный, злой, с трясущимися руками. Ирина видела из окна, как он выскочил из машины и бросился к жене, стоявшей на крыльце.
— Что они здесь делали? Что искали?
Голос Насти — тихий, неразборчивый. Потом — его крик:
— Да пошли они все! Мы приехали сюда, чтобы забыть, а не чтобы…
Хлопнула дверь. Ирина отошла от окна.
На душе было гадко. Если Настя сказала правду, то они только что разбередили старую рану, заставив заново пережить утрату. А если соврала…
Зазвонил телефон — Виктор Петрович.
— Ирина Сергеевна, проверили. Ребёнок был — мальчик, Артём, умер в три года от врождённого порока сердца. Документы настоящие. Соседи по старому адресу подтвердили — были похороны, всё официально.
— Значит, это не они.
— Похоже, что нет. Но собака взяла след, ведущий к их участку, — это факт. Кто-то мог пройти мимо, мог специально навести собаку. Или…
— Или?
— Вещи Даши побывали в том сарае. Временно. Кто-то прячет их в разных местах, путает следы.
Ирина опустилась на табуретку. Ноги не держали.
— Кто-то умный.
— Да. И терпеливый. Три года держать ребёнка взаперти — это не импульсивный поступок, это система.
После разговора она долго сидела в темноте. Кошка запрыгнула к ней на колени, но даже её тёплое мурлыканье не успокаивало.
Умный. Терпеливый. Тот, кто знает посёлок вдоль и поперёк, знает каждого соседа, знает, как отвести подозрения.
Михалыч живёт здесь сорок лет.
Утром Ирина пошла к нему сама.
Старик открыл не сразу — долго возился с замком, кашлял за дверью. Наконец появился в проёме: небритый, в старой телогрейке, с красными от недосыпа глазами.
— Ирин? Что случилось?
— Можно войти?
Михалыч посторонился, пропуская её в тёмные сени. Пахло печным дымом и чем-то кислым — забродившими яблоками из погреба.
Погреб. У него есть погреб.
— Чаю? — спросил хозяин, проходя на кухню.
— Давай.
Ирина села за стол и огляделась. Старый дом, старая мебель — буфет с трещиной, клеёнка в цветочек, фотографии на стене. Молодой Михалыч с женщиной — наверное, покойной женой. Ребёнок на руках…
— Это твоя дочь? — спросила Ирина, кивнув на фотографию.
Михалыч замер у плиты. Спина напряглась.
— Была.
— Что случилось?
Долгое молчание. Засвистел чайник, старик выключил газ, но не повернулся.
— Утонула. Давно. Ей было девять.
Девять лет. Как сейчас Даше — почти десять.
— Мне жаль.
— Да уж, — Михалыч наконец обернулся, и Ирина увидела его осунувшееся, постаревшее за одну ночь лицо. — Тридцать пять лет прошло. Жена так и не оправилась, через год ушла. А я вот… живу.
Хозяин поставил перед ней чашку и сел напротив.
— Ты ведь не за чаем пришла.
— Нет.
— Спрашивай.
Ирина сжала чашку обеими руками — горячо, но она не отпускала её.
— Ты что-то знаешь. Про Дашу. Про того, кто её держит.
— С чего ты взяла?
— «Не лезь, куда не просят». Это ты сказал. Не предупреждение — угроза.
Михалыч долго смотрел на неё, не мигая. Потом опустил глаза.
— Дурак старый. Хотел тебя уберечь.
— От чего?
— От того, что будет, если найдёшь.
Внутри всё похолодело.
— Ты знаешь, где она?
— Нет, — старик покачал головой. — Клянусь — не знаю. Но догадываюсь, кто.
— Кто?
Молчание.
— Михалыч. Там ребёнок. Живой ребёнок. Три года в плену. Ты понимаешь?
— Понимаю. Я тебя лучше понимаю.
— Тогда скажи!
Михалыч поднял на неё глаза — и Ирина увидела в них что-то такое, от чего ей стало страшно. Не злость, не упрямство — страх. Настоящий, животный.
— Не могу, — прошептал старик. — Ирина, пойми — не могу. Если скажу — нас обоих…
Голос дрогнул. Михалыч сглотнул.
— Уходи. Пожалуйста. И больше не приходи.
Ирина вышла на улицу как во сне. Ноги сами несли её — мимо заборов, мимо спящих домов, к её калитке.
Михалыч знает. Знает — и боится. Боится так, что готов молчать, пока ребёнок гниёт в чьем-то подвале.
Кого? Игоря? Нет, его проверили. Тамару-алкоголичку? Смешно. Нину Павловну с Толиком?
Толик. Крупный, сильный, с пустым взглядом. Не спит по ночам, ходит по дому…
Но Нина Павловна — мать. Неужели она могла такое покрывать? Двадцать лет жить рядом с похищенным ребёнком и молчать?
Ирина остановилась у своего крыльца.
На ступеньке лежал конверт.
Белый. Без надписи.
Руки дрожали, когда она поднимала его. Внутри — листок. Тот же детский почерк, но буквы крупнее и неровнее. Писали в спешке.
«Она знает, что ты рядом. Она злится. Пожалуйста, поторопись. Я боюсь».
Она.
Не он — она.
Ирина перечитала трижды. Сердце колотилось о рёбра.
Женщина. Дашу держит женщина.
В посёлке, кроме неё, три женщины. Настю проверили — мёртвый сын, документы подтвердились. Тамара еле стоит на ногах, какой из неё похититель.
Остаётся одна.
