Глава 2. Похороны
Вера не спала всю ночь.
Сидела за столом, листала тетради. Одну за другой. Двенадцать штук — сорок лет записей. Сорок лет чужих секретов.
Аборты. Роды. Дети, отданные в чужие семьи. Болезни, о которых нельзя говорить вслух. Измены, о которых знала только тётка. Вся деревня прошла через этот дом. Вся деревня несла сюда свои тайны.
И тётка всё записывала. Зачем?
Она потёрла глаза. За окном светало — небо из чёрного стало серым, потом розовым. Петух закричал где-то у соседей. Деревня просыпалась.
А она так и не легла.
Та запись — про двух девочек — не давала покоя. Перечитала её раз десять. «Л. М. — роды, две девочки. Здоровы. Мать не может оставить. Одну взяла себе, отдам сестре в Москву. Вторую — Тарасовым, им Бог детей не дал».
Л. М. Инициалы. Кто это?
Лида? Людмила? Лариса?
И главное — почему «мать не может оставить»? Что значит — не может? Не хочет? Или действительно не может — по каким-то причинам?
Вера встала, прошлась по комнате. Ноги затекли, спина ныла. Сорок пять лет — не двадцать, всю ночь за столом не просидишь безнаказанно.
Пора готовиться к похоронам. Надеть что-то чёрное. Причесаться. Выглядеть как убитая горем племянница, а не как женщина, которая только что узнала, что вся её жизнь — ложь.
Если это вообще правда.
Она остановилась у зеркала. Мутное, старое, в деревянной раме. Вгляделась в своё отражение.
На кого она похожа?
На мать — Светлану Васильевну? Да, говорили, что похожа. Те же светлые глаза, тот же овал лица. Но мать была ниже ростом, и волосы у неё были темнее.
А отец?
Вера нахмурилась. Отец — Сергей Иванович Мельников. Высокий, худой, с залысинами. Она на него совсем не похожа. Никогда не была похожа. В детстве её это расстраивало — хотелось быть «папиной дочкой», а выходило, что папиного в ней ничего нет.
Потому что он не был её отцом?
Хватит. Она отвернулась от зеркала. Хватит накручивать себя. Это просто запись. Инициалы могут означать кого угодно. Дата совпала — и что? Мало ли детей родилось в этой деревне в один день?
Заставила себя умыться, переодеться, выпить чаю. Руки дрожали. Чашка звякала о блюдце.
В одиннадцать — похороны.
Кладбище было за деревней, на холме. Старые берёзы, покосившиеся кресты, несколько новых памятников из чёрного гранита. И толпа — человек пятьдесят, не меньше. Для деревни в сотню дворов — почти все.
Вера шла к могиле и чувствовала на себе взгляды.
Не просто любопытные — настороженные. Люди смотрели и тут же отводили глаза. Шептались. Кто-то кивал ей, кто-то нет. Одна старуха — сухонькая, сгорбленная, в чёрном платке — уставилась так, будто увидела привидение.
— Это вы Вера? Племянница?
Голос раздался справа. Она обернулась.
Мужчина лет пятидесяти, может, чуть старше. Крепкий, широкоплечий, с цепким взглядом серых глаз. Одет дорого — даже на похоронах в деревне видно, что костюм не с рынка. Часы на запястье — тоже недешёвые.
— Да, — сказала Вера. — А вы?
— Куликов. Геннадий Павлович. — Он протянул руку, она машинально пожала. Рукопожатие было сильным, почти болезненным. — Соболезную. Антонина Васильевна была хорошим человеком.
— Спасибо.
— Вы надолго к нам?
Вопрос прозвучал резко. Не «как добрались», не «где остановились» — сразу «надолго».
— Пока не знаю, — ответила она осторожно. — Надо разобраться с домом, с вещами…
— Да, конечно. Дом. — Куликов усмехнулся. — Надумаете продавать — обращайтесь. Дам хорошую цену. Земля там неплохая, участок большой.
Вера моргнула. Тётку ещё не похоронили, а он уже про продажу?
— Я подумаю.
— Подумайте. — Он достал визитку, протянул ей. — Там мой номер. Звоните в любое время.
И ушёл, не дожидаясь ответа. Она посмотрела на визитку. «Г. П. Куликов. Генеральный директор. ООО „Куликов-Лес»». Телефон, адрес — всё как положено.
Бизнесмен. Местный, судя по всему. И очень заинтересован в тёткином доме.
Интересно.
Отпевание было коротким — батюшку привезли из райцентра, он торопился. Гроб опустили в могилу, люди бросали горсти земли. Вера тоже бросила — комок упал глухо, рассыпался.
Она стояла у края и думала о том, что эта женщина — может быть — была не просто тёткой. Может быть, она была той, кто принял её в этот мир. Кто первым держал на руках. Кто решил её судьбу.
И унесла правду в могилу.
Или не унесла — оставила в тетрадях.
— Вера Сергеевна?
Она вздрогнула. Зоя. Стояла рядом — когда подошла, не заметила.
— Извините, я задумалась.
— Ничего. — Зоя помолчала. — Вы на поминки пойдёте? В клубе накрыли, Мария Степановна организовала.
— Наверное, да. Неудобно не пойти.
— Тогда вместе?
Они пошли по тропинке вниз, к деревне. Вера косилась на спутницу. Сходство было пугающим. Вчера, в сумерках, она ещё могла убедить себя, что показалось. Сейчас, при дневном свете…
Те же скулы. Тот же разрез глаз. Родинка над губой — слева. Даже привычка щуриться на солнце — одинаковая.
— Зоя Ивановна, — начала Вера. — Можно личный вопрос?
— Конечно.
— Вы… родились здесь? В этой деревне?
Зоя не сразу ответила. Смотрела перед собой, на дорогу.
— Нет, — сказала она наконец. — Меня усыновили. То есть удочерили. Мне было несколько дней от роду.
Вера споткнулась. Буквально — нога подвернулась на камне. Зоя подхватила её под локоть.
— Осторожнее. Тут дорога плохая.
— Спасибо. — Она выпрямилась. Сердце колотилось. — И вы… знаете, кто ваши родители? Биологические?
— Нет. — Зоя пожала плечами. — Мама с папой никогда не говорили. Они умерли давно, оба. Отец — когда мне было пятнадцать, мать — через два года. Я тогда спрашивала — про настоящих родителей. Мама только плакала. Говорила — мы твои настоящие родители, какая разница, кто тебя родил.
— И вы не искали?
— Нет. — Зоя посмотрела на неё. — А зачем? Они меня бросили. Отдали чужим людям. Значит, не нужна была. Зачем мне такие родители?
В её голосе не было горечи — только спокойная констатация факта. Вера промолчала.
Они дошли до клуба — одноэтажное здание с облупившейся штукатуркой, советская ещё постройка. Внутри было шумно, пахло едой и водкой. Столы накрыты — кутья, блины, селёдка, винегрет. Стандартные поминки.
Вера села в угол, Зоя рядом. Люди подходили, выражали соболезнования. Она кивала, благодарила. Имена и лица сливались.
И снова — эти взгляды. Изучающие, оценивающие. Как будто все что-то знали. Что-то, чего не знала она.
— Вера Сергеевна.
Она подняла голову. Перед ней стояла та самая старуха в чёрном платке — сгорбленная, морщинистая, с острыми глазами.
— Да?
— Я Людмила Фёдоровна. Баба Люда меня тут зовут. Соседка ваша была. Сорок лет рядом с Антониной прожила.
— Очень приятно.
Старуха наклонилась ближе. От неё пахло нафталином и валерьянкой.
— Ты записи-то нашла? — прошептала она.
Вера похолодела.
— Какие записи?
— Не притворяйся. — Глаза старухи блеснули. — Знаю я, что Антонина вела. Всё записывала. Про всех. И про тебя тоже.
— Я не понимаю, о чём вы.
— Понимаешь. — Баба Люда выпрямилась. — Осторожнее будь, девонька. Есть люди, которые очень хотят, чтобы эти бумаги никто никогда не увидел. Очень хотят.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь.
Вера посмотрела ей вслед. Потом — на Зою. Та сидела неподвижно, лицо застыло.
— Вы слышали?
— Да, — тихо сказала Зоя. — Слышала.
— Что она имела в виду?
Зоя молчала. Потом медленно повернулась к ней.
— Антонина Васильевна вела дневники. Об этом вся деревня знает. Кто к ней приходил, зачем, что она делала. Говорят, там много… такого. Чего люди не хотели бы, чтобы всплыло.
— Например?
— Например… — Зоя понизила голос. — Аборты. Тут раньше многие к ней ходили. И не только. Иногда женщины рожали, а потом… Ну, вы понимаете. Детей куда-то девали. Не в детдом — просто в другие семьи. Без документов, без ничего. Антонина Васильевна помогала.
Вера почувствовала, как пересохло во рту.
— И вы думаете…
— Я ничего не думаю. — Зоя встала. — Мне пора. Приём в ФАПе через час. Будет что-то нужно — вы знаете, где меня найти.
Она ушла. Быстро, почти убежала.
Вера осталась одна. Вокруг шумели поминки, люди ели, пили, говорили что-то про Антонину Васильевну — какая была хорошая, скольким помогла. А она смотрела в одну точку и думала.
Зоя знает. Или догадывается. Потому и убежала.
И баба Люда знает.
И этот бизнесмен с визиткой, который так торопится купить дом. Он тоже?
А главное — кто обыскал дом? Кто искал записи — и не нашёл?
Она допила водку из рюмки. Обожгло горло. Не пила крепкое — никогда, с развода. Но сейчас было нужно.
Успокоиться. Подумать. Решить, что делать дальше.
Вера встала и вышла из клуба. На улице было прохладно, пахло прелой листвой и дымом. Осень. Конец сентября.
Она пошла к тёткиному дому. Быстро, почти бегом.
Дневники. Спрятать дневники. Получше. Туда, где никто не найдёт.
И разобраться, что в них написано. Про неё и Зою. Про таинственную Л. М., которая родила двух девочек и отдала обеих.
Почти дошла до дома, когда заметила.
Калитка была открыта.
Она точно помнила, что закрывала. На щеколду. Деревенская привычка — Зоя вчера показала, как запирать.
А теперь — открыта.
Вера остановилась. Сердце заколотилось.
Кто-то был в доме. Или есть — прямо сейчас.
Достала телефон. Пальцы дрожали. Позвонить в полицию? Участковый в райцентре, это полчаса минимум. За это время…
Дверь дома распахнулась.
На крыльцо вышел мужчина. Молодой, лет тридцати, в рабочей куртке и грязных сапогах. Увидел её, замер.
— Вы кто? — спросила Вера. Голос дрогнул.
— Я… — он сглотнул. — Это я должен спросить. Вы что тут делаете?
— Я племянница Антонины Васильевны. Это мой дом теперь. А вы?
Мужчина помолчал. Потом криво усмехнулся.
— Я от Геннадия Павловича. Он попросил… посмотреть. Оценить дом. На случай, если надумаете продавать.
— Без моего разрешения? Через запертую калитку?
— Калитка была открыта.
Ложь. Она видела — он лжёт. Глаза бегают, руки нервно теребят молнию куртки.
— Уходите, — сказала Вера. — Немедленно. Или я вызываю полицию.
Он не стал спорить. Прошёл мимо неё — быстро, не глядя — и исчез за углом. Через минуту послышался звук мотора. Уехал.
Она вошла в дом.
Всё было на своих местах. Вроде бы. Бросилась к печке, подняла половицу.
Дневники были на месте.
Выдохнула. Не нашёл. Или не успел — она вернулась раньше, чем он ожидал.
Значит, это владелец лесопилки. Тот самый, с визиткой. Который предлагал купить дом. Который прислал своего человека — обыскивать.
Вчера ночью — тоже он. Или его люди.
Что же он прячет? Что записала про него тётка?
Вера достала дневники, села за стол. Руки всё ещё дрожали.
Начала искать. Листать страницу за страницей.
И нашла.
Через час — в третьей тетради, ближе к концу.
«К. Н. — роды, мальчик. Отец не тот, за кого выдают. П. К. в отъезде был, не мог. Муж не знает, думает — свой. Взяла грех на душу, промолчала. Ребёнок здоров».
К. Н. П. К.
Перечитала запись. Потом ещё раз.
«П. К.» — Павел Куликов? Отец Геннадия?
Тогда получается… Геннадий Павлович — не сын своего отца.
Вера откинулась на спинку стула.
Вот зачем ему дневники. Вот что он прячет.
Всплывёт правда — и конец. Репутация, наследство, бизнес — всё под угрозой. В деревне такие вещи не прощают. Даже спустя полвека.
Она посмотрела в окно. Темнело.
Что делать? Прятаться? Бежать? Идти в полицию?
Или — поговорить с ним напрямую?
Вера была адвокатом. Она умела вести переговоры.
Но сначала — спрятать записи. По-настоящему. Туда, где их точно никто не найдёт.
И поговорить с Зоей. Потому что её догадка…
Зоя может оказаться её сестрой.
И тогда они в этом вместе.
