Глава 3. Сёстры
Утром Вера отнесла дневники в сарай.
Не самое очевидное место — но и не дом, где уже искали дважды. Сарай стоял в глубине участка, покосившийся, с провалившейся крышей. Внутри — старые инструменты, ржавые вёдра, какие-то доски. И печка-буржуйка в углу, давно не топленная.
Вера сунула свёрток с тетрадями в печку, прикрыла заслонкой. Кто полезет в холодную печь посреди сарая? Никто. А она будет знать, где искать.
Вернулась в дом, умылась, сварила кофе. Растворимый, из банки — другого тут не было. Пила, глядя в окно на серое осеннее небо, и думала.
Что делать дальше?
Вариант первый: уехать. Сесть в машину и вернуться в Москву. Забыть про дневники, про записи, про всё. Пусть Куликов покупает дом — ей-то какое дело? Двадцать лет жила без этой деревни, проживёт ещё столько же.
Но тогда она никогда не узнает правду — ни о себе, ни о Зое, ни о женщине, которая, возможно, не была её матерью.
Вариант второй: остаться. Разобраться. Найти ответы.
И, возможно, нажить врагов. Серьёзных врагов — с деньгами и связями.
Вера допила кофе. Поставила чашку на стол.
Она была адвокатом двадцать лет. Видела всякое — и угрозы, и шантаж, и попытки запугать. Научилась не поддаваться. Научилась думать холодно, когда внутри всё кипит.
Сейчас внутри кипело. Но голова работала ясно.
Первый шаг — поговорить с Зоей. По-настоящему поговорить. Не намёками, не полувопросами. Прямо спросить: вы видите то же, что вижу я? Вы понимаете, почему мы так похожи?
А потом — проверить. Есть же анализы, тесты. ДНК не врёт.
Она накинула куртку и вышла из дома.
ФАП — фельдшерско-акушерский пункт — располагался в бывшем магазине на краю деревни. Маленькое здание с вывеской «Медпункт», крыльцо в три ступеньки, запах хлорки из открытой двери.
Внутри было пусто. Зоя сидела за столом, что-то писала. Подняла голову, когда Вера вошла.
— Вера Сергеевна. — Голос ровный, но в глазах мелькнуло что-то. Тревога? Ожидание? — Что-то случилось?
— Можно поговорить? Не как с фельдшером. Просто… поговорить.
Зоя помолчала. Отложила ручку.
— Садитесь.
Вера села на стул напротив. Между ними был стол — казённый, обшарпанный, с пачкой бланков и старым тонометром. Обычный деревенский медпункт. Обычный разговор.
Только вот разговор был совсем не обычный.
— Зоя Ивановна, — начала она. — Я хочу спросить прямо. Вы… вы замечали, что мы похожи?
Зоя не ответила сразу. Смотрела на неё — долго, внимательно. Потом медленно кивнула.
— Заметила. Ещё когда вы приехали. Думала — показалось. Бывают же похожие люди, двойники там всякие… Но потом посмотрела внимательнее и…
— И?
— И мне стало не по себе. — Зоя отвела глаза. — Родинка. У вас над губой, слева. У меня такая же. И глаза. И скулы. Даже руки — посмотрите.
Она положила руку на стол. Вера — свою, рядом. Одинаковые. Те же длинные пальцы, та же форма ногтей, даже вены проступают одинаково.
— Господи, — прошептала Зоя.
— Я нашла записи, — сказала Вера. — В доме Антонины Васильевны. Дневники. Она вела их много лет — записывала всех, кто к ней приходил. И там есть одна запись…
Она замолчала. Горло перехватило.
— Какая запись? — Голос Зои стал хриплым.
— Про роды. Про женщину с инициалами Л. М. Она родила двух девочек. Здоровых. И отдала обеих. Одну — сестре Антонины Васильевны в Москву. Это моя мать. То есть… женщина, которую я считала матерью. Другую — семье Тарасовых.
Тишина.
Зоя сидела неподвижно. Только пальцы на столе чуть дрогнули.
— Тарасовы, — повторила она. — Это мои… Это семья, которая меня вырастила.
— Я знаю.
— И дата? Какая дата в записи?
Вера назвала. День, месяц — без года, как везде в дневниках.
Зоя побледнела.
— Это мой день рождения.
— И мой тоже.
Они смотрели друг на друга. Две женщины сорока пяти лет, сидящие в деревенском медпункте. Две женщины, которые только что поняли, что всю жизнь прожили, не зная о существовании друг друга.
— Близнецы, — сказала Зоя. Не вопрос — утверждение. — Мы с вами близнецы.
— Возможно.
— Не возможно. Точно. — Она вдруг встала, прошлась по комнате. — Господи. Сорок пять лет. Сорок пять лет я жила здесь, в этой деревне. А вы — в Москве. И никто… никто не сказал…
— Антонина Васильевна знала.
— Да. — Зоя резко остановилась. — Она знала. Всё это время — знала. Я к ней ходила, травы брала, разговаривала… А она молчала. Почему?
— Не знаю. Может, обещала кому-то. Может, боялась.
— Чего боялась?
Вера помолчала.
— В записях не сказано, кто отец. И не сказано, почему мать не могла нас оставить. Именно «не может» — так написано. Не «не хочет». Как будто её заставили. Или у неё не было выбора.
Зоя медленно опустилась обратно на стул.
— Вы думаете… что-то плохое?
— Я ничего не думаю. Пока. Но хочу узнать правду. — Вера наклонилась вперёд. — Зоя Ивановна. Есть способ проверить. ДНК-тест. Он покажет точно — сёстры мы или нет. Вы согласны?
Зоя долго молчала. Потом подняла глаза.
— А зачем?
— Что — зачем?
— Зачем вам это? — В её голосе появилась горечь. — Вы — успешный адвокат из Москвы. Квартира, карьера, деньги. А я — деревенский фельдшер. Дом с удобствами на улице. Огород. Козы у соседки. Что вам до меня? Допустим, мы сёстры. И что дальше?
Вера откинулась на спинку стула.
Она не ожидала этого вопроса. Думала о фактах, о доказательствах, о том, как узнать правду. А Зоя спрашивала о другом. О том, что будет потом.
— Я не знаю, что дальше, — честно сказала она. — Правда не знаю. Но… Мне сорок пять лет. Родители умерли. Муж ушёл. Детей нет. Я одна. Совсем одна. И вдруг выясняется, что у меня, возможно, есть сестра. Родная. По крови. Вы правда думаете, что я могу просто уехать и забыть?
Зоя смотрела на неё. Долго, пристально. Потом что-то дрогнуло в её лице.
— Я тоже одна, — тихо сказала она. — Муж умер восемь лет назад. Инфаркт, прямо на работе. Детей не успели. Родители — давно… Я думала — ну и ладно. Привыкла. А теперь вы приезжаете и говорите…
Она не договорила. Отвернулась к окну.
Вера встала, подошла ближе. Остановилась рядом, не касаясь.
— Давайте сделаем тест, — сказала она мягко. — Просто чтобы знать. А потом решим — вместе.
Зоя обернулась. Глаза блестели.
— Хорошо. — Голос дрогнул. — Только… тут негде. В райцентре лаборатории нет. Придётся в область ехать, а это далеко, и стоит дорого, и…
— Я оплачу. И отвезу. У меня машина.
— Нет. — Зоя покачала головой. — Не надо в область. Есть другой способ. У меня знакомая в районной больнице, Наташа. Она может помочь с анализом — возьмёт образцы, отправит куда надо. Так проще и быстрее.
— Хорошо. Когда?
— Завтра. Я позвоню ей сегодня, договорюсь. Приезжайте сюда утром, поедем вместе.
Вера кивнула. Хотела что-то сказать — и не нашла слов. Вместо этого протянула руку.
Зоя посмотрела на её ладонь. Потом — ей в глаза.
И пожала руку. Крепко, по-мужски. Как рукопожатие между партнёрами перед важной сделкой.
Только это была не сделка.
Это было начало чего-то другого.
Вера вышла из медпункта и пошла по улице. Голова гудела. Слишком много всего за два дня — похороны, записи, открытие, разговор. Организм требовал отдыха, но мысли не давали покоя.
Она дошла до магазина — того самого, с облупившейся вывеской «Продукты». Внутри пахло хлебом и кислой капустой. За прилавком стояла молодая женщина лет двадцати восьми — светлые волосы, веснушки, усталые глаза.
— Здравствуйте. Вы племянница Антонины Васильевны?
— Да. Вера.
— А я Настя. Соболезную. — Продавщица вздохнула. — Хорошая была женщина. Моей бабушке помогала, когда та болела. Травы давала, настойки какие-то. Бабушка ещё три года прожила после того, как врачи отказались. Вот что значит — знающий человек.
— Спасибо.
— Вам что-нибудь нужно? Хлеб свежий есть, молоко утром привезли.
Вера купила хлеб, молоко, пачку макарон. Базовый набор — есть особо не хотелось, но готовить всё равно придётся.
Настя пробивала покупки и косилась на неё с любопытством.
— Вы надолго к нам?
— Пока не знаю.
— А то если что нужно — спрашивайте. Я тут всё знаю, всех знаю. Родилась здесь, выросла, никуда не уехала. — Она усмехнулась. — Дурочка, да? Все нормальные в город подались, а я осталась.
— Почему осталась?
— А куда мне? — Настя пожала плечами. — Мать одна, больная. Бабушка совсем старенькая была, пока не умерла. Кто за ними смотреть будет? Вот и сижу тут. Продукты продаю. Сплетни слушаю.
Вера взяла пакет с покупками.
— Какие сплетни?
— Разные. — Настя понизила голос, хотя в магазине они были одни. — Про вас вот говорят: мол, с Зоей Ивановной очень похожи, и неспроста это. Антонина Васильевна что-то знала, да унесла в могилу.
Вера похолодела.
— Кто говорит?
— Да все. Бабки на лавочке обсуждают. Баба Люда вчера весь вечер по соседям ходила, рассказывала. Мол, племянница приехала, а сама — вылитая наша Зойка. Как сёстры, говорит. Или даже ближе.
— И что люди думают?
Настя замялась.
— Разное думают. Кто-то говорит — бывает, похожие люди встречаются. А кто-то… — Она замолчала.
— Договаривайте.
— А кто-то вспоминает старые истории. Про то, как Антонина Васильевна раньше помогала женщинам. Ну, вы понимаете. Роды принимала, детей пристраивала. Без документов, без ничего. Времена были другие, в деревне такое случалось. И люди думают… может, вы с Зоей Ивановной…
Она не договорила. Но и так было ясно.
Вера поблагодарила и вышла.
На улице было холодно. Ветер гнал по дороге жёлтые листья. Осень входила в свои права — ещё немного, и пойдут дожди, потом заморозки, потом снег.
Деревня знает. Или догадывается. Шило в мешке не утаишь — особенно в месте, где все друг друга видят каждый день.
Это плохо. Или хорошо — смотря для кого.
Для Куликова — точно плохо. Чем больше людей будут обсуждать сходство Веры и Зои, тем больше вопросов возникнет про старые записи. Тем опаснее для него.
А значит, он будет действовать. Быстро и решительно.
Вера ускорила шаг. До дома оставалось метров двести.
Она почти дошла, когда увидела машину.
Чёрный внедорожник стоял у её калитки. Дорогой, с тонированными стёклами. Номера местные.
Возле машины стоял человек. Куликов.
Он увидел её, шагнул навстречу.
— Вера Сергеевна! Хорошо, что застал. Нужно поговорить.
— О чём? — Она остановилась на расстоянии. Сердце билось быстрее, но голос был ровным. Двадцать лет практики.
— О доме. О… наследстве. — Он криво улыбнулся. — Пройдёмте внутрь? На улице холодно.
— Я предпочитаю здесь.
Куликов помолчал. Улыбка исчезла.
— Хорошо. Тогда коротко. Я знаю, что вы нашли кое-какие бумаги. В доме вашей тётки. И я хочу предложить вам сделку.
— Какую сделку?
— Вы отдаёте мне эти бумаги. Все. Без копий. А я плачу вам хорошие деньги. Очень хорошие. Наличными. Прямо сейчас.
Хорошие деньги. За тетради, в которых записаны тайны всей деревни. В том числе — его собственная.
— А если я откажусь?
Куликов подошёл ближе. Голос стал тихим, почти ласковым.
— Не советую отказываться, Вера Сергеевна. Правда не советую. Это глухая деревня. Тут всё на виду. И если кто-то начинает ворошить старые истории… люди нервничают. А нервные люди — непредсказуемые. Понимаете, о чём я?
— Это угроза?
— Это предупреждение. — Он отступил на шаг. — Дружеское. Подумайте хорошенько. Я позвоню.
Он сел в машину и уехал. Чёрный внедорожник исчез за поворотом, оставив только облако пыли.
Вера стояла у калитки и смотрела ему вслед.
Деньги. Угрозы. Намёки на неприятности.
Он не шутил. Она видела таких людей — много раз, в судах и переговорных. Людей, которые привыкли получать то, что хотят. Любой ценой.
Ей стало страшно. По-настоящему страшно — так, как не было давно.
Но вместе со страхом пришло что-то ещё. Злость. Холодная, спокойная злость.
Она не отдаст ему записи. Не за пять миллионов. Ни за какие деньги.
Потому что в этих записях — правда о ней и Зое. О том, кто они такие и откуда пришли.
А правду нельзя продавать.
Вера вошла в дом, заперла дверь на все замки и достала телефон.
Нужно было позвонить Зое. Предупредить. Рассказать о разговоре.
Они теперь вместе — хочет того Зоя или нет. Потому что этот человек давит не только на неё.
А вместе — всегда легче.
