Глава 5. Тайны
Вечером Вера достала дневники из тайника в сарае и принесла в дом.
Разложила на столе все двенадцать тетрадей. Потрёпанные, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Сорок лет жизни целой деревни — в школьных тетрадках по сорок восемь листов.
Она начала читать с самого начала.
Первая тетрадь — самая старая. Почерк ещё ровный, уверенный. Записи короткие, деловитые: кто пришёл, с чем, что сделано. Травы, настойки, компрессы. Простуды, боли в спине, женские недомогания. Обычная работа деревенской знахарки.
Но уже на десятой странице — первая запись другого рода.
«С. Т. — беременность, срок большой. Муж в армии, вернётся через три месяца. Сроки не сойдутся. Помогла. Взяла грех на душу».
Вера отложила тетрадь. Потёрла глаза.
«Помогла». Одно слово — а за ним целая жизнь. Чья-то судьба, чей-то выбор, чья-то тайна.
Чтение затянуло.
Записи шли одна за другой. Имена — только инициалы. Даты — день и месяц, без года. Но суть была понятна. Аборты. Роды. Дети, отданные в чужие семьи. Болезни, которые нельзя было показывать врачам. Травмы, о которых нельзя было заявлять в милицию.
Антонина Васильевна была не просто знахаркой. Она была хранительницей секретов. Той, к кому шли, когда больше идти было некуда.
И она всё записывала.
Зачем? Вера не понимала. Страховка? Память? Или просто привычка — фиксировать всё, что происходит?
В пятой тетради нашлась ещё одна запись про Куликовых.
«Н. К. приходила. Плакала. Говорит — муж бьёт. Синяки на руках, на спине. Дала мазь, успокоительное. Сказала — терпи, куда денешься. Деревня. Все знают, никто не скажет».
Н. К. Наверное, мать Геннадия. Или жена кого-то из Куликовых.
Несколько страниц спустя — ещё запись.
«Н. К. — снова. Ребро сломано, дышать больно. Перевязала, дала обезболивающее. Уговаривала уйти — не хочет. Говорит, некуда. Боится».
И дальше, через несколько записей:
«Н. К. — беременна. Плачет. Говорит, ребёнок не от мужа. Боится, что узнает. Что тогда будет — страшно подумать».
Вера откинулась на спинку стула.
Вот она, история. Женщина, которую бил муж. Которая забеременела от другого. Которая родила сына — и выдала его за законного.
Геннадий Павлович Куликов. Уважаемый бизнесмен. Владелец лесопилки. Человек, который готов платить большие деньги за старые тетрадки.
Потому что в этих тетрадках — правда о его рождении. О том, что он не сын своего отца. О том, что вся его жизнь построена на лжи.
Вера понимала, почему он так хочет их заполучить.
Она читала до полуночи.
Нашла ещё много интересного. Запись про председателя колхоза, который приводил к Антонине молодых работниц — «помочь с проблемой». Про жену директора школы, которая травила мужа, чтобы не уходил к любовнице. Про местного священника — ещё в советские времена — который тайно крестил детей партийных работников.
Целая деревня. Целая жизнь. Десятки судеб, сотни секретов.
И где-то среди них — её собственная история. История двух девочек, разлучённых при рождении.
Вера нашла ту запись снова. Перечитала.
«Л. М. — роды, две девочки. Здоровы. Мать не может оставить. Одну взяла себе, отдам сестре в Москву. Вторую — Тарасовым, им Бог детей не дал».
Л. М. Кто эта женщина? Почему не могла оставить детей? Что с ней стало потом?
Следующие полчаса ушли на поиск других упоминаний этих инициалов. Нашлось несколько — но все до той роковой записи. Обычные визиты: простуда, головные боли, какие-то женские травы. Ничего особенного.
А после — ни одного упоминания. Как будто Л. М. исчезла.
Уехала? Умерла? Или просто перестала ходить к знахарке?
Тетрадь закрылась с глухим шлепком. Глаза слипались, голова гудела от усталости и обилия информации.
Нужно было поспать. Завтра — продолжить поиски. Может, поговорить с кем-то из старожилов. С той же бабой Людой — она ведь намекала, что знает больше, чем говорит.
Вера убрала тетради обратно в сумку. Спрятала под кровать — не идеально, но на ночь сойдёт. Завтра отнесёт обратно в сарай.
Умылась, переоделась, легла. Дом скрипел, за окном шумел ветер. Непривычно тихо после Москвы — ни машин, ни сирен, ни соседей за стеной.
Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон.
Проснулась от звука.
Негромкого, но отчётливого. Скрип. Как будто кто-то наступил на доску крыльца.
Вера замерла. Сердце заколотилось. Который час? Она скосила глаза на телефон — три ночи.
Тишина. Может, показалось? Старый дом, ветер, нервы…
Снова скрип. И ещё один — ближе.
Кто-то был на крыльце. Кто-то шёл к двери.
Вера медленно села на кровати. Стараясь не шуметь, спустила ноги на пол. Холодные доски обожгли ступни. Глаза постепенно привыкали к темноте — различила контур шкафа, стола, дверного проёма. Лунный свет сочился сквозь щель в занавесках.
Что делать? Телефон. Позвонить Сотникову — он же дал номер, сказал звонить в любое время…
Она потянулась к тумбочке, нащупала телефон — и в этот момент дёрнулась дверная ручка.
Вера зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Ручка дёрнулась ещё раз. Дверь была заперта — на щеколду и на ключ. Но тот, кто стоял снаружи, явно пытался войти.
Тишина. Где-то вдалеке брехнула собака. Потом — шаги. Тяжёлые, мужские. Вдоль стены, к окну.
Вера скользнула с кровати на пол. Прижалась к стене, в тень. Окно было занавешено, но сквозь щель в ткани она видела — там, снаружи, мелькнул силуэт. Тёмный, размытый.
Человек подошёл к окну. Остановился. Как будто пытался заглянуть внутрь.
Секунда. Две. Три.
Потом силуэт двинулся дальше. Шаги — вдоль дома, к задней стене. Туда, где сарай.
Сарай. Где она раньше прятала тетради.
Вера схватила телефон, набрала номер Сотникова. Гудок, второй, третий…
— Алло? — Голос сонный, хриплый.
— Михаил Андреевич, это Вера Мельникова. Кто-то пытается проникнуть в мой дом. Прямо сейчас.
Пауза. Потом — голос уже другой, чёткий, собранный:
— Где вы? В доме?
— Да. Заперлась. Он ушёл к сараю, но может вернуться.
— Сидите тихо, никуда не выходите. Я буду через пятнадцать минут. Если он попытается войти — кричите, шумите, включайте свет. Отпугнёте.
— Хорошо.
— Еду.
Он отключился. Вера осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к стене.
Снаружи было тихо. Ни шагов, ни скрипа. Может, ушёл? Или затаился, ждёт?
Она сидела и слушала. Минуты тянулись бесконечно. В голове билась одна мысль: тетради. Они под кроватью. Если он найдёт…
Но он не знает, что она перенесла их в дом. Он ищет в сарае — там, где она прятала раньше.
Значит, кто-то следил за ней. Видел, как она ходила в сарай. Решил, что там тайник.
Куликов. Или его люди.
Вера сжала кулаки. Страх постепенно уступал место злости. Они думают, что могут её запугать? Что она сдастся, отдаст записи, уедет?
Не дождутся.
Прошло минут двадцать — она не считала, время растянулось в бесконечность. Потом — звук мотора вдалеке. Ближе, ближе. Свет фар скользнул по занавескам. Машина остановилась у калитки.
Вера подошла к окну, отодвинула штору. Полицейский УАЗик. Сотников вышел, огляделся. В руке — фонарь.
Она накинула куртку, отперла дверь.
— Цела? — спросил он вместо приветствия.
— Да. Он ушёл. Или спрятался.
— Сейчас посмотрим.
Сотников обошёл дом, посветил фонарём вдоль стен, заглянул за угол. Вернулся через несколько минут.
— Никого. Но следы есть — на земле, у крыльца и у сарая. Кто-то точно был. Мужчина, судя по размеру обуви.
— Я знаю, кто это, — сказала Вера.
Сотников посмотрел на неё.
— Куликов?
— Или его люди. Он… интересуется кое-чем, что осталось от тётки. Предлагал купить. Я отказала.
Сотников помолчал.
— Пойдёмте внутрь. Расскажете подробнее.
Они вошли в дом. Вера поставила чайник — руки всё ещё дрожали, нужно было чем-то занять себя. Сотников сел за стол, достал блокнот.
— Рассказывайте. С самого начала.
И Вера рассказала. Про дневники и записи, про то, что нашла — о себе, о Зое, о Куликове. О его предложении и намёках на неприятности.
Сотников слушал молча, иногда кивал, делал пометки в блокноте.
Когда она закончила, он долго молчал. Потом сказал:
— Значит, Куликов — не сын своего отца. И боится, что это всплывёт.
— Да.
— А вы с Зоей Ивановной — возможно, сёстры. Близнецы.
— Ждём результат анализа.
Сотников покачал головой.
— Вот это история. — Он посмотрел на неё. — Дневники где сейчас?
Вера помедлила. Потом сказала:
— Здесь. В доме. Я перенесла их из сарая — после того, как Куликов прислал своего человека обыскивать.
— Правильно сделали. — Он встал. — Вот что. Сегодня я останусь до утра. Посижу в машине, покараулю. А завтра подумаем, как быть дальше.
— Вам не обязательно…
— Обязательно. — Голос твёрдый. — Мой участок, моя ответственность. И потом… — Он помолчал. — Куликов давно у меня как кость в горле. Если есть шанс его прижать — я не упущу.
Вера кивнула. В груди потеплело — от благодарности, от облегчения.
— Спасибо, Михаил Андреевич.
— Не за что. Ложитесь, отдыхайте. До утра ничего не случится.
— Михаил Андреевич, — окликнула его Вера. — А почему вы так… ну, лично к этому относитесь? К Куликову?
Он остановился в дверях. Помолчал.
— Моя жена работала у него на лесопилке. Бухгалтером. Семь лет назад она обнаружила кое-какие нестыковки в документах. Хотела разобраться. А через месяц у неё нашли опухоль. Запущенную. Врачи сказали — если бы раньше обратилась… — Он не договорил. — Может, совпадение. А может, и нет. Она ведь собиралась пойти в прокуратуру. А потом вдруг заболела и уже было не до того.
Вера молчала.
— Доказать ничего нельзя, — сказал Сотников. — Но я помню. И если есть шанс… — Он махнул рукой. — Ладно. Отдыхайте.
Он вышел. Вера услышала, как хлопнула дверца машины.
Она заперла дверь, вернулась в комнату. Легла, но сон не шёл. Лежала и думала.
Куликов не остановится. После этой ночи — тем более. Он будет давить сильнее. Искать способы добраться до записей.
Значит, нужно действовать первой. Найти что-то, чем можно защититься. Или — чем можно ударить в ответ.
В дневниках — сотни секретов. Куликов — не единственный, кому есть что скрывать.
Может, среди этих людей найдутся союзники. Те, кто тоже хочет, чтобы правда вышла наружу.
Или те, кто готов помочь — чтобы их собственные тайны остались в тени.
Вера закрыла глаза.
Завтра. Всё завтра.
А пока — за окном сидел человек, который обещал её защитить.
И почему-то от этого становилось спокойнее.
