Глава 5. Мятеж
Обломки подняли двадцать первого ноября, утром.
Работали втроём — Анна и Люба внизу, Григорий наверху, у помпы. Задача обычная: вытащить из трюма куски перекрытия, блокировавшие подход к контейнеру. Шпангоуты, обрывки палубного настила, искорёженный металлический короб. Цепляли тросом, тянули лебёдкой. Складывали на лёд, рядом с майной. Рутина.
Анна заметила неладное, когда уже поднялась наверх и снимала грузы. Один из матросов — молодой парнишка, тихий, из тех, кто всегда на подхвате, — вдруг остановился посреди льда и опустил руки.
— Эй, — крикнул Григорий. — Ты чего встал? Трос прими!
Парнишка не ответил. Губы задвигались беззвучно. Потом он аккуратно сел прямо на лёд, обхватил голову руками и начал раскачиваться.
— Началось, — тихо сказала Люба.
Анна посмотрела на обломки, сваленные у майны. Два месяца они пролежали рядом с контейнером. Пропитались его излучением.
— Григорий. Обломки фонят.
Тот не сразу понял. Перевёл взгляд на железо, на парнишку — и лицо у него вытянулось.
— В воду! Всё в воду, живо!
Поздно. Второй матрос уже привалился к лебёдке с серым перекошенным лицом, шептал что-то неразборчивое и всё время оглядывался, будто за спиной у него кто-то стоял.
На берегу, у бараков, закричали. Трое солдат из охранения стояли друг напротив друга, и один тыкал пальцем в другого — слов было не разобрать, только надсадная, слепая ярость в голосе.
Обломки лежали на льду минут двадцать. Ветер нёс невидимую волну к берегу, к баракам.
— Анна, — Люба схватила её за руку. — Надо туда.
Выстрел оборвал фразу. Сухой, короткий. Потом второй. Крик захлебнулся.
Они побежали к баракам — насколько можно бежать в свинцовых галошах по льду. Григорий крикнул вдогонку, но ветер сожрал слова.
У бараков творилось страшное. Часовой — плотный, коренастый мужик, обычно молчаливый, — метался между постройками с винтовкой и палил куда попало. Пуля выбила щепу из косяка рядом с Зиной, которая выскочила на крыльцо.
Солдаты, кто ещё соображал, прятались за углом. Один зажимал рану на плече — рикошет. Другой сидел на корточках и тихо подвывал.
Воронова Анна заметила не сразу. Он стоял посреди двора в расстёгнутой шинели, без фуражки, с мокрыми от снега волосами. Смотрел перед собой и говорил негромко, ровно, как на совещании. Только собеседников вокруг не было. Живых — не было.
— Дело рассмотрено. Приговор — высшая мера. Приведение — немедленно.
Его утащило куда-то далеко — в тридцать седьмой, наверное, в кабинеты и подвалы, откуда люди не возвращались. Те, кого он когда-то туда отправил, пришли за ним. Все разом, все сразу.
Рука Воронова потянулась к кобуре. Пальцы расстегнули кнопку — медленно, механически.
— Воронов! — крикнула Анна.
Бесполезно. Он не слышал.
А часовой тем временем перезарядил винтовку. Ствол качнулся в сторону женщин.
Люба метнулась раньше, чем Анна успела сообразить. Маленькая, юркая, в тяжёлом костюме без шлема — поднырнула под ствол, повисла на винтовке обеими руками и утянула вниз. Выстрел ушёл в снег. Анна подскочила сбоку, перехватила часового за руку с затвором и вывернула — лесоповал научил, как работает рычаг и упор.
Часовой выпустил оружие и сполз на колени. Глаза мокрые, безумные — смотрели мимо, куда-то в свой собственный ад.
Люба подобрала винтовку, передёрнула затвор. Привычно, деловито.
— Откуда умеешь? — спросила Анна.
— Как-нибудь расскажу.
Хаос на базе выдохся сам — не потому что порядок вернулся, а потому что кончились силы. Обезумевшие попадали кто где. Часовой плакал на коленях. Воронов стоял с расстёгнутой кобурой и шевелил губами.
Анна подошла к нему, осторожно вынула пистолет из руки. Он даже не заметил.
— В медпункт, — сказала Анна.
Медпункт — каморка при бараке, железная койка, тумбочка, шкафчик с бинтами. Уложили, привязали ремнями — иначе нельзя, себе навредит. Катя принесла воды. Зина занялась раненым.
Люба встала у двери с винтовкой. Анна села на табурет рядом с койкой и стала ждать.
Через час Воронов пришёл в себя. Не до конца — глаза ещё мутные, — но достаточно, чтобы узнать Анну и понять, где находится.
— Развяжи, — сказал хрипло.
— Нет.
Дёрнул руками. Ремни держали.
— Это приказ.
— Вы сейчас не в том положении. Вся база в бреду, ваши люди палили друг в друга, часовой обезоружен. В рассудке остались только мы. Так что давайте без приказов — давайте правду.
Долгая тишина. За стеной постанывали. Ветер стучал ставнем.
— Что вы хотите знать?
— Всё. Что за груз, откуда, зачем, и как от него избавиться.
Воронов закрыл глаза. Тяжело вздохнул — так вздыхает человек, который устал тащить непосильное и наконец решил бросить.
— «Груз-М», — заговорил он. Голос тусклый, надтреснутый. — Шифр операции «Крысолов». Объект нашли в тридцать девятом, при геологической разведке на Кольском полуострове. Минерал неизвестного происхождения, кристаллическая структура ни на что не похожа. Когда извлекли из породы — рабочие на руднике потеряли рассудок за сутки. Все мужчины.
— А женщины? — спросила Люба от двери.
— Повариха и фельдшер. Обе мучились — кошмары, галлюцинации, — но головой не тронулись. Тогда списали на расстояние.
— А на самом деле?
Воронов пропустил вопрос.
— Минерал изъяли, запечатали в свинцовый контейнер — он частично глушит излучение. Два года изучали в лаборатории. Потом война. В сентябре сорок первого приказали вывезти из города всё ценное. Контейнер загрузили на баржу, под видом обычного груза. На семьсот пятьдесят вторую.
— И потонул вместе с ней.
— Да. Похоже, излучение добралось до экипажа ещё в пути. Навигационные ошибки, паника. Шторм доделал остальное.
Тишина. Скрип ремней.
— Его можно достать? — спросила Анна.
— Нет. — Это слово далось ему так, будто стоило карьеры и жизни. — Любая попытка поднять контейнер усилит излучение. Сегодняшнее — от обломков, которые просто лежали рядом, а сам контейнер никто не трогал. Если вытащить его на лёд — представь, что будет.
— Тогда что?
— Уничтожить на месте. Глубинный заряд — опустить и подорвать. Взрыв разрушит кристаллическую решётку. Так считал наш специалист, пока ещё мог соображать.
— Когда?
— Сейчас. Заряд на складе, взрыватель химический, замедление пять минут. Если тянуть — лёд окрепнет, майну не пробьём. А излучение идёт через лёд, как по проводу. Дорога жизни готовится к открытию, первые колонны пойдут в конце месяца. Если контейнер останется — водители будут терять рассудок на трассе. Машины уйдут в полыньи. Город не получит хлеба.
Анна молчала. Привязанный к койке, бледный, с провалившимися глазами, Воронов час назад зачитывал приговоры призракам. А сейчас просил помощи. Не приказывал. Просил. Пожалуй, впервые в жизни.
— Я спущусь, — сказала она.
— Одна?
— С Любой.
— Нет, — сказала Люба от двери.
Анна повернулась.
— Конечно, пойду, — Люба дёрнула плечом. — «Нет» — это ему, чтобы не расслаблялся. Решит ещё, что мы тут добровольцы.
Анна невольно усмехнулась. Люба стояла в дверном проёме с винтовкой на плече, босая на холодном полу, в мокром белье. Тощая, продрогшая — и совершенно невозможная. Боялась, конечно. Но шла всё равно.
— У меня условие, — Анна повернулась к Воронову. — Документы на Григория и Любу. Эвакуация, карточки, приказ с печатью и номером. Сейчас.
— Я привязан к койке.
— Развяжу правую руку. Пишите.
Воронов помолчал.
— А на себя?
— Не нужно.
— Почему?
Анна не стала объяснять. Митин жетон лежал в кармане — мама получит карточки. А на дне ещё тысяча тел, и весной кому-то тянуть по этому дну трубопровод. Некому, кроме неё, — вот и весь ответ.
Она развязала ему правую руку, положила на тумбочку бумагу и ручку. Буквы прыгали, пальцы не слушались, но Воронов дописал и расписался. Печать Анна достала из его кармана и приложила сама.
— Спрячь, — протянула бумагу Любе.
Та прочитала. Подняла глаза.
— Тут и на Григория. А на тебя нет.
— Нет.
Люба долго молчала. Потом сложила бумагу и убрала за пазуху. Ничего не сказала, но что-то в её лице изменилось — стало серьёзнее, глубже. Так бывает, когда человек что-то про другого понял и не знает пока, как с этим жить.
На дворе мело. Базу засыпало. Солдаты, которые пришли в себя, молча стаскивали обломки обратно к майне. Григорий сидел у помпы, обмотав стёртые ладони тряпками. Катя поила его кипятком из кружки.
— Григорий, — позвала Анна.
— Ну?
— Заряд на складе, глубинный. Знаешь, где лежит?
Григорий поставил кружку. Посмотрел на Анну, на Любу, на чёрную дыру во льду. Молчал долго, но Анна видела — он не сомневается, а прикидывает.
— Заряд килограммов сорок, с оболочкой — все пятьдесят. Вдвоём не утащите. Нужны санки и лебёдка — спустить на тросе, а там растащите по дну. Взрыватель химический, замедление пять минут. Дёрнул чеку — и наверх. Не бежать. Под водой не побегаешь. Пять минут — шагов шестьдесят в галошах по прямой. До майны от контейнера — метров сорок. Впритык, но хватит.
— Ты давно это просчитал, — сказала Люба.
— С первого дня, как увидел, что эта дрянь с людьми делает. Просто никто не спрашивал.
Он поднялся, потянулся с хрустом. Старый, больной, измотанный — кессонная болезнь давно сожрала ему половину суставов.
— Значит, ночью. Ладно. Пойду помпу проверю. Если она сегодня откажет — не прощу себе.
Ушёл к пирсу. Не оглянулся.
Анна и Люба остались на засыпанном снегом дворе. Ветер стих. Снег падал отвесно, крупный, мягкий, ложился на бараки и на лёд. Было тихо — плотно и настоящее, как бывает только перед тем, что изменит всё.
— Анна.
— Что?
— Если завтра не вернёмся…
— Вернёмся.
Люба глянула на неё, потом на озеро — белое пространство, уходящее в темноту.
— Ладно. Вернёмся.
И они пошли готовиться.
