Глава 13. Земля отказников
Утро выдалось тяжелым, налитым свинцовой сыростью. Небо над Пожнями висело так низко, что казалось — протяни руку, и коснешься этого холодного, ватного полотна. Марина стояла в сенях, перебирая пучки сушеной полыни. Трава была горькой, пыльной, она пахла уходящим летом и тревогой, которая за последние дни так и не покинула избу под горбатой ивой.
Виктор возился во дворе. Он пытался приладить старую телегу к трактору Егора — сегодня предстоял путь на дальний край, туда, где за Гнилым ручьем начиналось старое кладбище. Поселковые называли его «Землей отказников», и в этом названии слышался такой холод, от которого ажно в груди щемило.
— Ну чего ты там, Витя? — Марина вышла на крыльцо, кутаясь в платок. — Готов, небось? Мужики-то уже у магазина кучкуются.
Виктор разогнулся, вытирая руки о засаленную ветошь. Его лицо, еще недавно лощеное, городское, теперь стало грубее, в складках у рта залегла та самая «шершавая» усталость, что была у всех в Пожнях в этом девяносто шестом году.
— Да готов, Марин. Трактор-то Егор подшаманил, дескать, дотянем. Слышь, а чего они так это место-то боятся? Ну, кладбище и кладбище. В городе вон — целые аллеи новые, а тут…
— Не такие тут аллеи, Витя, — Марина спустилась на ступеньку, понизив голос. — Там ведь не просто покойники лежат. Там те, кого из жизни вычеркнули. Помнишь, в девяностых-то как было? В одной конторе подпись поставил, бумажку со свитком взял — и нет у тебя больше ни квартиры, ни имени. Мать сказывала, их сюда грузовиками привозили. «Отказники», дескать. Тех, кто от жилья отказался в пользу городских дельцов. Кто-то сам руки наложил, кто-то от хвори сгорел в тумане. Земля-то их приняла, да только покой их… зыбкий он.
Виктор сплюнул в грязь, глаза его недобро блеснули.
— Знаю я эти схемы, Марин. Сам видел, как людей под забор выставляли. Только не думал, что конец их здесь, в этой трясине. Ну что, поехали? Деньги-то те… баксы Аркадия… забираем?
— Забираем, — Марина кивнула на тяжелый холщовый мешок, стоявший у двери. — Не золото это больше, Витя. Это выкуп. Хозяин велел отдать тем, у кого всё забрали. Пока этот груз в Пожнях лежит, Топь не успокоится. Будет дышать, будет ворочаться.
Возле магазина уже собралась небольшая процессия. Степан Петрович в своем неизменном сером армяке сидел на борту телеги, придерживая тяжелый шест. Егор нервно курил, поглядывая на заглохшую черную «Ниву», которая за воротами сельсовета уже почти полностью скрылась под зарослями дикого хмеля.
— Явились, — прогудел Степан, завидев Марину. — Ну, Хранительница, твое слово. Пора землю замирять.
— Пора, дедушка, — Марина забралась в телегу, усаживая рядом Алешу. Мальчик сегодня был непривычно тихим, он прижимал к себе деревянную лошадку и смотрел на лес такими глазами, будто видел там не деревья, а чьи-то лица.
— Погнали! — выкрикнул Егор.
Трактор взревел, выплевывая сизый дым, и процессия медленно двинулась по разбитой колее. Поселок оставался позади — черные избы, покосившиеся заборы, пустые глазницы окон. Марина видела, как из-за занавесок на них смотрят люди. Бабы крестились, мужики снимали кепки. В Мшистых Пожнях все понимали: этот поход — не прогулка. Это попытка вернуть равновесие в мир, который в 1996 году окончательно сошел с рельсов.
Дорога к Гнилому ручью была трудной. Колеса трактора то и дело увязали в жирной, черной грязи. Ветви ив хлестали по бортам телеги, точно пытались задержать, не пустить.
— Слышь, Петрович, — Виктор обернулся к паромщику, — А мать-то Марины… она чего туда не ходила?
Степан Петрович долго молчал, раскуривая трубку.
— Ходила она, парень. Как не ходить. Только время тогда другое было. Ирина-то их жалела, «отказников»-то. Кому хлеба принесет, кому раны перевяжет. Она ведь знала — они сюда не по своей воле попали. Это те дельцы из центральных структур их сюда сгружали, как мусор строительный. Мать Маринина вину на себя брала, дескать, раз мы их тут приютили, так мы за них и в ответе перед Хозяином. Только не успела она… вишь, сама за край ушла раньше времени.
— Мам, — Алеша вдруг дернул Марину за рукав. — Гляди, там дядя в сером пальто стоит. Опять.
Марина вздрогнула, посмотрела туда, куда указывал сын. В густых зарослях ольхи мелькнул серый силуэт. Это был тот самый чиновник, Геннадий Сергеевич. Но он не шел, он будто парил над землей, и его лицо было покрыто слоем мелкого, сухого мха.
— Не гляди, сынок, — прошептала Марина, прижимая голову ребенка к своей груди. — Это тени просто. Морок болотный.
Трактор остановился перед мостиком через ручей. Дальше техника не шла — бревна прогнили, а вода под ними была такой черной, что казалась густой, как нефть.
— Пешком пойдем, — отрезал Степан. — Берем мешок. Виктор, ты за мужика сегодня. Марина, ты — впереди. Свети ладонью-то.
Они пошли по узкой тропинке. Воздух здесь был другим — неподвижным и горьким, точно настоянным на полыни. Вскоре лес расступился, обнажая небольшую поляну, утыканную простыми деревянными крестами. На многих не было ни имен, ни дат — только ржавые железные таблички с номерами.
— Вот она, «Земля отказников», — Степан Петрович снял шапку.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. На этой поляне лежали сотни людей. Те, кто поверил обещаниям снабженцев, кто отдал свои жизни за призрачную надежду, кто был выброшен на обочину великой страны. Здесь не было пафоса городских кладбищ, только тишина, от которой закладывало уши.
— Ну, клади, — Степан указал на центр поляны, где росла огромная, обугленная лиственница.
Виктор опустил мешок с долларами на землю. Хруст пачек внутри прозвучал в этой тишине кощунственно, как звон монет в церкви.
— Люди добрые, — начала Марина, и её голос задрожал, — Те, кто здесь край свой нашел не по своей воле. Те, кого город выплюнул, кого дельцы обманули. Примите этот дар. Не золото это, не власть. Это долг тех, кто землю резал. Мы его вам возвращаем. Пусть Топь вас согреет, пусть туман укроет. Простите нас, коли что не так.
Она положила ладонь на мешок. Золотистый след на её руке вспыхнул ярко, ослепительно. И в ту же секунду произошло то, чего никто не ожидал.
Мешок на глазах начал истлевать. Но пачки долларов не превратились в пепел. Они начали чернеть, съеживаться, пока не стали похожими на сухие листья полыни. Ветер подхватил их и разнес по всей поляне. Каждая «купюра» оседала на кресты, прилипала к земле, растворялась в мхах.
В этот момент туман над кладбищем начал сгущаться. Из этой мути стали проступать фигуры. Их было много — мужчины в поношенных куртках, женщины с пустыми взглядами, старики, прижимающие к себе узлы с пожитками. Они не были страшными. Они были бесконечно печальными.
— Марина… — донеслось из тишины. Голос был тихим, похожим на шелест травы.
Одна из фигур отделилась от толпы и подошла ближе. Это была молодая женщина, совсем прозрачная. На её шее Марина увидела след от веревки, но в глазах покойницы больше не было боли.
— Спасибо, девка… — прошептала тень. — Теперь нам не холодно. Теперь у нас есть… вес. Мы теперь не «отказники». Мы теперь — хозяева этой земли.
— Кто ты? — выдохнула Марина.
— Я та, чью квартиру та контора под склад забрала… — тень печально улыбнулась. — Мать твоя мне кашу носила, когда я здесь под ивой замерзала. Скажи ей… хотя нет, сама увижу скоро. Ты ладонь-то не гаси. Свети нам. Пока ты здесь, мы будем Пожни охранять.
Фигура растворилась, а за ней начали исчезать и остальные. Но тишина на поляне изменилась. Она перестала быть могильной. Теперь это была тишина дома, где все уснули спокойным сном.
— Вишь, как оно вышло-то, — Степан Петрович вытер слезу кулаком. — Приняли. Выкуп ушел в землю. Теперь никакие снабженцы сюда не сунутся. Кладбище-то… оно теперь живое. Оно их не пустит.
— Пойдемте отсюда, — Виктор взял жену за руку. — Мне кажется, я теперь понимаю, почему Алешка про «пыль от костей» говорил. Это не деньги были в портфеле, Марин. Это чужое горе было упаковано. Хорошо, что избавились.
Когда они возвращались к трактору, лес казался другим. Ветви больше не хлестали по лицам, а птицы, которые молчали всё утро, начали подавать голоса.
— Мам, а Домовуша под печкой сказала, что ей теперь не скучно, — Алеша улыбнулся, глядя на небо. — Она говорит, что к ней гости пришли. Хорошие. В нарядных платьях.
Марина только кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала, как с её сердца спадает огромный груз. Девяносто шестой год продолжал свой бег, страна где-то там, за горизонтом, лихорадила переменами, бандитскими разборками и инфляцией. Но здесь, в Мшистых Пожнях, наступил мир. Суровый, горький, пропахший полынью, но настоящий.
Вечером в избу заглянула Маша. Она принесла свежего молока и кусок пирога с брусникой.
— Слыхали мы, Петровна… — Маша присела на краешек лавки. — Говорят мужики, на повороте, где дорога провалилась, теперь цветы расцвели. Полынь, да такая высокая, в человеческий рост. И запах от неё такой, что голова кружится. Снабженцы из города опять звонили, так сказали — даже с вертолета нас найти не могут. Будто пятно зеленое на карте, и всё.
— И не найдут, Маша, — Марина поставила чайник на плитку. — Нам теперь их товары ни к чему. У нас своя земля есть. Будем жить, дескать, как деды жили. Натуральным хозяйством. Небось, не помрем.
Виктор сидел у окна, глядя на золотистый камешек. Камень светился ровным, глубоким светом, отражаясь в его глазах.
— Знаешь, Марин, — тихо сказал муж, когда Маша ушла. — Я сегодня понял. Та контора, те дельцы… они думали, что всё можно купить. А оказалось — всё можно только выкупить. Жизнью или памятью. Я завтра к Егору пойду. Будем сеновал новый ладить. Зима-то длинная будет, надо запасаться.
— Иди, Витя. А я к бабе Варе схожу. Она обещала показать, как мазь от хвори зимней варить. Хранительница я или где?
Марина улыбнулась — впервые за долгое время легко и открыто. Ива под окном тихо шелестела листвой, точно поддакивала ей. В колыбели спал Алеша, и на его лбу янтарная метка больше не пульсировала — она стала частью его кожи, знаком того, что этот ребенок никогда не будет одинок.
В Пожнях наступала ночь. Девяносто шестой год катился к осени, но в маленьком поселке среди великих болот время обрело свою плоть. Здесь больше не было «отказников». Здесь были только свои. Те, кто выжил. Те, кто остался. Те, кто верил.
