Мессер зашёл со стороны солнца, Алексей заметил его слишком поздно. Очередь прошила крыло, мотор захлебнулся, и Як клюнул носом.
Тянуть на восток не получалось. Лес внизу — сплошной, без просветов, только где-то далеко мелькнула крыша, другая. Деревня. Запомнить бы, где она.
Алексей дёрнул фонарь, ветер ударил в лицо. Прыгать нельзя — парашют белый, увидят. Придётся садиться на брюхо, если повезёт.
Не повезло.
Як врезался в верхушки сосен, его крутануло, швырнуло вбок. Алексей ударился головой о приборную доску, в глазах потемнело. Потом — треск, грохот, земля.
Он очнулся от боли в ноге. Попробовал пошевелиться — получилось. Руки целы, голова гудит, но соображает. А вот нога… Левая голень горела огнём, комбинезон пропитался кровью. Осколок обшивки торчал из ткани, Алексей выдернул его, зажал рану рукой. Надо перевязать. Надо выбираться.
Самолёт лежал на боку, уткнувшись носом в ствол берёзы. Фюзеляж переломился, из бака капало топливо. Если загорится — всё.
Алексей выполз из кабины, цепляясь за ветки. Отполз метров на десять, прежде чем силы кончились. Привалился к дереву, стащил с себя ремень, перетянул ногу выше раны. Кровь продолжала сочиться, но уже не так сильно.
Надо идти. Куда — непонятно. На восток, там свои. Только до своих километров шестьдесят, а он идти не может. Ковылять — может, если найти палку. Ползти — тоже.
Алексей вспомнил деревню, которую видел сверху. На западе, километрах в трёх-четырёх. Там немцы, скорее всего. Но там и люди. Может, помогут. А может, сдадут.
Выбора не было.
Он нашёл сук, обломал лишние ветки. Получилось что-то вроде костыля. Поднялся, опираясь на дерево. Нога не держала, при каждом шаге боль прошивала до самого бедра. Ничего. Терпел и не такое.
Первые сто метров дались легко. Потом стало хуже. К вечеру он прополз, наверное, с километр — может, меньше. Солнце село, в лесу стало темно и холодно. Июль, а ночью всё равно знобит. Или это от раны.
Алексей забился под вывороченный корень, натянул на себя лётную куртку. Заснул сразу — не от усталости, от слабости. Проснулся на рассвете, весь мокрый от росы. Нога распухла, комбинезон прилип к ране. Отдирать не стал — пусть так.
Второй день был хуже первого. Третий — ещё хуже. Он полз, отдыхал, снова полз. Ел какие-то ягоды, пил из ручья. Один раз чуть не наткнулся на немецкий патруль — двое на мотоцикле проехали по просёлку совсем рядом. Алексей лежал в канаве, не дыша, пока они не скрылись.
К вечеру третьего дня он выполз на опушку.
Деревня была пустая. Дома стояли с выбитыми окнами, ворота нараспашку. Ни собак, ни кур, ни людей. Только в одной избе, на самом краю, у леса, из трубы шёл дым.
Алексей долго смотрел на этот дым. Потом пополз к избе. Если там немцы — значит, судьба такая. Если свои — может, ещё поживёт.
Он добрался до крыльца, подтянулся на руках, толкнул дверь. В сенях пахло сеном и чем-то варёным. Он прополз дальше, в горницу.
У печки стояла старуха. Маленькая, сухая, в платке. Смотрела на него без страха, без удивления — как на кошку, которая зашла с улицы.
Алексей хотел сказать: «Свой, не бойтесь», — но не смог. Губы не слушались. Он только показал рукой на грудь, потом на небо.
Бабка подошла, ткнула его ногой — осторожно, будто проверяла, живой ли. Потом указала на лавку у стены.
Алексей дополз до лавки. Забрался на неё, уронил голову на руки.
И провалился в темноту.
Чужие
Очнулся он от прикосновения — кто-то трогал его ногу. Алексей дёрнулся, открыл глаза.
Бабка сидела на корточках рядом с лавкой. В руках у неё была тряпка, рядом стояла миска с водой, мутной от крови. Штанина комбинезона была разрезана до колена, рана — чистая, хоть и воспалённая — замотана чем-то серым. Бинтом, что ли. Нет, просто тканью, но чистой.
— Спасибо, — сказал Алексей, голос не слушался, вышло сипло.
Бабка не ответила. Даже не посмотрела на него — продолжала возиться с повязкой.
— Слышите? Спасибо вам.
Она подняла голову, и Алексей понял: не слышит. Глаза светлые, почти прозрачные, смотрят внимательно, но не на губы — мимо.
Он показал на своё ухо, потом покачал головой — мол, не слышите?
Бабка качнула головой — да. Ткнула себя пальцем в грудь, потом провела ладонью по горлу. И немая тоже, значит.
Алексей откинулся назад. Вот так. Нашёл помощь — глухонемую старуху в пустой деревне. Впрочем, могло быть хуже. Могли быть немцы.
Бабка поднялась, ушла к печке. Загремела там чем-то, потом вернулась с миской. Похлёбка — жидкая, но горячая. Пахла картошкой и ещё чем-то, травой какой-то. Алексей взял миску, обжёг губы, но есть не перестал. Голод был сильнее.
— Вкусно, — сказал он, хотя понимал, что она не услышит.
Бабка смотрела, как он ест. Потом отвернулась к печке — то ли довольная, то ли просто так.
Алексей показал на себя, потом на небо, изобразил руками самолёт. Бабка мотнула подбородком — поняла.
Он показал на восток — мол, мне туда. Бабка покачала головой и провела ребром ладони по горлу. Там немцы. Это он и сам знал.
Потом показал на запад. Бабка пожала плечами. Не знает, или тоже нельзя.
Ладно. Пока некуда идти, пусть так. Нога всё равно не держит. Отлежаться, набраться сил, а там видно будет.
Бабка забрала миску, унесла. Алексей лежал, разглядывая избу. Бедно, но чисто. Иконы в углу, занавески на окнах — выцветшие, в мелкий цветочек. На стене фотография: молодой парень в военной форме, но не в нынешней — старого образца. Муж, наверное. Или сын.
День тянулся медленно. Бабка ходила по дому, занималась своими делами. Иногда выходила во двор — Алексей слышал, как скрипит дверь. Потом возвращалась, кормила его ещё раз. Он спал, просыпался, снова засыпал. Нога болела меньше, но распухла сильнее. Плохо это или хорошо — непонятно.
К вечеру он смог сесть. Голова кружилась, но терпимо. Попробовал встать — не получилось, нога подломилась, он чуть не упал. Бабка подскочила, подхватила его под руку, усадила обратно. Покачала головой — сиди, мол, не дёргайся.
— Мне идти надо, — сказал Алексей, хотя знал, что она не слышит. — Там свои ждут. Полк мой. Товарищи.
Бабка смотрела на него — внимательно, не мигая. Потом показала на ногу, покачала головой.
— Знаю, что нельзя. Но надо.
Она отвернулась, ушла к печке.
Алексей лежал и думал о том, как странно всё устроено. Три дня назад он был в кабине истребителя, сбивал мессеры, возвращался на аэродром. А теперь лежит в чужой избе, и глухонемая старуха кормит его похлёбкой. И немцы где-то рядом, и свои далеко, и что делать дальше — непонятно.
Ночью он проснулся от шороха.
Кто-то был в избе. Не бабка — та спала на печи, Алексей слышал её тихое сопение. Кто-то другой. Шаги — лёгкие, осторожные. Скрип половицы.
Алексей нащупал под собой финку — он спрятал её под тряпку, когда бабка не видела. Замер, прислушиваясь.
Шаги стихли. Потом — тихий скрип, будто открыли крышку чего-то. Подпол? Погреб?
Он подождал ещё немного. Тишина.
Утром Алексей ничего не сказал бабке. Сделал вид, что спал всю ночь. Но когда она вышла во двор, он сполз с топчана и на четвереньках дополз до угла, где слышал шорох.
Крышка погреба была почти незаметна — доски подогнаны плотно, щелей нет. Но теперь, когда он знал, где искать, увидел: вот она, ручка, вделанная в пол.
Кто-то прятался в подполе.
Алексей вернулся на место. Лежал, смотрел в потолок.
Кто там, внизу? Партизан? Дезертир? Ещё один сбитый лётчик?
Или тот, кого прячут от немцев по другой причине?
Рая
Он решил дождаться ночи.
Днём бабка крутилась по дому, выходила редко и ненадолго. Алексей лежал, притворялся, что спит, а сам думал. Если там, внизу, свой — почему прячется? Если чужой — почему бабка его не выдала? Может, она и немцам не выдаст? Может, ей всё равно, кто?
К вечеру он окреп настолько, что смог сам дойти до ведра в углу. Ковылял, опираясь на стену, но дошёл. Бабка посмотрела одобрительно. Хорошо, мол.
После ужина она залезла на печь и почти сразу захрапела — тихо, по-стариковски. Алексей подождал ещё с час, прислушиваясь. Тишина.
Он сполз вниз и на четвереньках дополз до угла. Нащупал крышку, потянул. Она поддалась легко, без скрипа — значит, петли смазаны. Часто открывают.
Снизу пахнуло сыростью и землёй. Темно, ничего не видно. Алексей лёг на живот, свесился вниз.
— Эй, — позвал негромко. — Кто тут?
Тишина. Потом — шорох, быстрый, испуганный.
— Я свой. Лётчик. Меня сбили.
Молчание. Но кто-то там был — Алексей слышал дыхание. Частое, прерывистое.
— Выходи. Не трону.
Долгая пауза. Потом из темноты появилось лицо. Бледное, испуганное. Девочка. Лет двенадцать-тринадцать, не старше. Тёмные волосы, острые скулы.
Алексей отодвинулся, давая ей место. Она выбралась из люка, села на корточки, глядя на него снизу вверх. Взгляд настороженный, как у зверька.
— Ты кто? — спросил он.
Молчит. Смотрит.
— Как тебя зовут?
— Рая, — сказала тихо, голос хриплый, будто давно не говорила.
— Рая… Хорошо. А я Алексей. Лёша можно.
Она молча опустила голову — да.
— Ты тут живёшь? С бабкой?
Снова кивок.
— Родители где?
Девочка отвернулась. Алексей понял: не надо спрашивать. И так ясно.
Он посмотрел на неё внимательнее. Тёмные волосы вьются, нос с горбинкой. И лицо — не детское. Взрослое, замкнутое.
Еврейка.
Вот, значит, кого бабка прячет.
— Давно тут? — спросил он.
— С прошлого лета.
Год, значит. Целый год в подполе.
— Немцы приходили?
— Два раза приезжали. Бабушка меня прятала. Ну, они её не трогают. Думают — юродивая.
Говорила она тихо, почти шёпотом, и с каким-то странным выговором. Не то чтобы акцент — но слова ставила не так, как обычно.
— А родители? — спросил он, хотя уже знал ответ.
Рая посмотрела на него. Лицо сухое, неподвижное.
— Расстреляли. И брата тоже. Давиду шесть было.
Она сказала это так, будто про погоду. Алексей сглотнул.
— Мне жаль.
— Мама меня к бабушке Степаниде отвела. Ну, перед тем как… Сказала — спрячь, пока не кончится.
— Бабушка Степанида — это хозяйка?
— Да. Она не родная, просто соседка. Но она хорошая.
Понятно. Хорошая, значит. Прячет еврейскую девочку уже год. За это расстреливают. Бабка знает, но всё равно прячет.
— Тебе надо обратно, — сказал он, — вдруг кто придёт.
Рая посмотрела на него ещё раз — долго, будто запоминала. Потом молча полезла вниз. Крышка закрылась беззвучно.
Алексей лёг обратно. Смотрел в темноту.
Тринадцатилетняя девочка живёт под полом уже год. Родителей убили у неё на глазах. Брата — шестилетнего — тоже. А она выжила. Потому что мать успела отвести к соседке.
«Спрячь, пока не кончится».
Не кончилось. И неизвестно, когда кончится.
Алексей закрыл глаза. Завтра он попробует встать нормально. Послезавтра — пройти несколько шагов. Через неделю, может, сможет идти. А там — к своим. Шестьдесят километров до линии фронта. Если повезёт — дойдёт.
А девочка останется здесь. В темноте, под полом. Ждать, пока кончится.
Он повернулся на бок, уткнулся лицом в стену.
Заснул не сразу.
Привыкание
Прошла неделя.
Нога заживала медленно. Бабка Степанида меняла повязки, прикладывала какие-то листья, поила горьким отваром. Алексей морщился, но пил — раз помогает, значит, надо. Опухоль спала, рана затянулась коркой, но наступать на ногу было больно. Он ковылял по избе, опираясь на палку, которую Степанида откуда-то принесла. На улицу не выходил — бабка не пускала, качала головой и показывала на дорогу. Немцы, значит. Ездят мимо.
Рая выходила из укрытия каждую ночь. Сначала — только когда Степанида засыпала. Потом осмелела, стала появляться и при ней. Бабка не возражала — садись, мол, ешь.
Они почти не разговаривали. Алексей не знал, о чём говорить с тринадцатилетней девочкой. Спрашивать о семье — нельзя. О школе, о подружках — глупо, какая тут школа. Он молчал, она молчала тоже. Сидели рядом, ели из одной миски, и каждый думал о своём.
Однажды Рая спросила:
— Ты правда лётчик?
— Правда.
— На чём летал?
— На Яке. Як-один.
— А какой он?
Алексей посмотрел на неё. Глаза любопытные, живые — впервые за эти дни.
— Маленький. Вёрткий. Пушка и два пулемёта. Мотор спереди, кабина сзади. Красивый.
— Ты его любил?
Странный вопрос. Алексей задумался.
— Наверное, да. Привык к нему. Он меня не подводил. Пока вот…
— Его сбили?
— Да. Мессер подловил. Со стороны солнца зашёл, я не увидел.
— Мессер — это немецкий?
— Немецкий. Мессершмитт сто девять. Хорошая машина. У них лётчики тоже хорошие. Опытные.
— Ты их ненавидишь?
Алексей помолчал.
— В воздухе — нет. Там просто работа. Он в тебя, ты в него. Кто быстрее, тот и жив. А вот на земле…
Он замолчал. Рая ждала.
— На земле — другое. Там они не лётчики. Там они… вон что делают.
Рая кивнула. Ничего не сказала.
После этого разговора она стала выходить раньше. Садилась рядом с ним, слушала, как он рассказывает про самолёты. Про аэроклуб в Воронеже — как пришёл туда в семнадцать, как боялся первого полёта и как потом не мог наглядеться на небо. Про училище, про ребят из звена — кто жив, кто нет.
— А у тебя семья есть? — спросила она однажды.
— Мать, отец. Сестра младшая, Тоня. В Воронеже остались.
— Они живы?
— Надеюсь. Воронеж наш пока. Бомбят, правда, сильно. Но живы, наверное.
— А жена?
— Нет. Не успел.
Рая помолчала.
— Я тоже ничего не успела. Школу бросила, подружек не видела год… Ничего.
Она сказала это тихо, глядя в пол. Алексей не нашёл, что ответить.
В один из вечеров, когда Степанида уснула раньше обычного, Рая достала что-то из кармана. Протянула Алексею.
Брошка. Маленькая, латунная, в форме цветка. Потемневшая от времени.
— Мамина, — сказала Рая, — единственное, что осталось. Я её в подкладке прячу. Если немцы найдут — всё.
Алексей взял брошку, повертел в руках. Обычная вещь. Копеечная, наверное. Но для Раи — весь мир.
— Красивая, — сказал он и вернул.
Рая спрятала брошку обратно. Посмотрела на него.
— Ты когда уйдёшь?
— Когда нога заживёт.
— Скоро?
— Не знаю. Недели две ещё, наверное.
— А потом?
— Потом — к своим. На восток.
Рая промолчала. Лицо снова стало замкнутым, она опустила голову.
— Понятно.
Алексей хотел сказать что-то — «Рая, послушай…» — но она уже встала и полезла в люк.
Крышка закрылась.
Он сидел в темноте и думал о том, что через две недели уйдёт. И девочка останется здесь. Одна со старухой, в пустой деревне, посреди войны. Ждать, пока кончится.
А если не кончится?
А если немцы вернутся и в этот раз найдут?
Алексей потёр лицо руками. Не его дело. У него свой долг — вернуться в полк, воевать дальше. Он и так тут засиделся. Командир, наверное, уже похоронку написал. Мать плачет, отец молчит, сестра Тонька ревёт в голос. А он тут, живой, валяется.
Надо идти. Как только сможет — сразу.
А девочка… ну, что он может сделать? Взять её с собой? Шестьдесят километров по немецким тылам, с ребёнком? Это не геройство, это самоубийство. И её погубит, и сам погибнет.
Нет. Невозможно.
Он лёг, закрыл глаза.
Заснул только под утро.
Проверка
Немцы приехали на рассвете.
Алексей проснулся от звука мотора — далёкого, но приближающегося. Сел, прислушался. Машина. Или мотоцикл. Нет, машина — звук другой, тяжелее.
Степанида уже не спала. Стояла у окна, смотрела на дорогу. Потом резко повернулась к Алексею, показала вниз — прячься.
Он понял без слов. Сполз на пол, доковылял до угла. Рая уже была там — сама услышала или бабка разбудила. Глаза круглые от страха, но молчит. Молодец.
Алексей открыл крышку, помог Рае спуститься. Сам полез следом. Погреб был тесный, пахло землёй и картошкой. В углу — мешки какие-то, ящик. Темно, хоть глаз выколи.
— Тихо, — шепнул он. — Ни звука.
Рая не ответила — он не видел, но почувствовал, как она прижалась к стене.
Сверху хлопнула крышка. Зашуршало — Степанида что-то поставила, замаскировала.
Потом — тишина.
Алексей лежал на холодной земле, прижавшись плечом к стене. Рая рядом — он чувствовал её дыхание, частое и тихое. Слышал, как бьётся её сердце. Или это его собственное.
Наверху скрипнула дверь.
Голоса. Немецкая речь — резкая, лающая. Сапоги по полу. Один, второй, третий — нет, двое. Двое немцев.
Алексей сжал финку. Если найдут — не сдастся. Хоть одного заберёт с собой.
Голоса приблизились. Кто-то говорил громко, командным тоном. Степанида молчала — она и не могла ответить, даже если бы хотела.
Немец повысил голос. Что-то требовал. Потом — звук пощёчины. Алексей стиснул зубы.
Степанида замычала — глухо, жалобно. Изображает дурочку, понял он. Юродивую.
Пауза. Потом — смех. Немцы смеялись. Один сказал что-то другому, тот ответил. Опять смех.
Сапоги прошли совсем рядом — прямо над головой. Алексей перестал дышать. Рая вцепилась в его руку — пальцы холодные, как лёд.
Шаги удалились. Стукнула дверь. Мотор взревел, машина тронулась. Звук становился тише, тише, потом пропал.
Алексей выдохнул.
Ждали ещё долго — может, час, может, больше. Потом крышка приоткрылась, в щель хлынул свет. Степанида смотрела на них сверху, махнула рукой — можно.
Алексей выбрался первым, помог Рае. Девочка была белая, губы синие. Её трясло.
— Всё, — сказал он, — уехали.
Рая дёрнула головой — да, но трястись не перестала.
Степанида подошла, обняла её. Прижала к себе, погладила по голове. Рая уткнулась ей в плечо, и Алексей увидел, как дрожат её плечи. Плачет. Беззвучно, без слёз — просто трясётся.
Он отвернулся. Не его дело.
Потом подошёл к Степаниде, показал на свою щёку, потом на неё. Мол, ударил?
Бабка махнула рукой — ерунда. Щека красная, но она, кажется, не обращала внимания.
Алексей сел к стене. Нога болела — он на неё наступил неудачно, когда лез в подпол.
Рая отошла от Степаниды, села рядом. Лицо мокрое, но уже не плачет.
— Они часто приезжают? — спросил он.
— Раз в месяц примерно. Проверяют. Ищут партизан.
— Партизаны тут есть?
— Были. В лесу. Но давно не приходили.
Значит, есть связь с большой землёй. Может, через партизан получится выбраться.
— Знаешь, где их искать?
Рая покачала головой.
— Нет. Они сами приходят. Когда хотят.
Понятно. Ждать придётся.
— А если не придут?
— Тогда… не знаю.
Она посмотрела на него — прямо, без страха.
— Ты ведь уйдёшь, дядь Лёш? Когда нога заживёт.
— Да.
— А мы останемся.
Алексей промолчал. Что тут скажешь.
— Бабушка Степанида старая, — сказала Рая тихо, — она болеет. Ноги у неё. И спина. Я ей помогаю, но… если с ней что-то случится, я одна не справлюсь.
— Ты справишься.
— Нет. Не справлюсь. Я даже за водой сходить не могу — днём нельзя, увидят.
Алексей посмотрел на неё. Тринадцать лет. Год живёт под полом. Родителей убили. И она говорит — не справлюсь. Не жалуется, не плачет — просто констатирует факт.
— Когда война кончится, всё будет по-другому, — сказал он.
Рая усмехнулась. Взрослая такая усмешка — горькая, невесёлая.
— Если кончится. И если мы доживём.
Она встала, ушла к Степаниде. Стала помогать ей возиться у печки.
Алексей сидел и смотрел на них. Старуха и девочка. Глухонемая и еврейка. Две души, которых война должна была убить, но почему-то не убила. Пока.
Через две недели он уйдёт. И они останутся здесь. Ждать, пока кончится.
А если немцы придут снова и в этот раз найдут укрытие?
Он открыл глаза. Посмотрел на Раю, которая помогала Степаниде.
Через две недели он уйдёт. Но не один.
Автор: G.I.R
