Глава 4. Отец Серафим
Жил он на окраине, в подвальной комнате при бывшей богадельне. Теперь там была коммунальная квартира — четыре семьи, общая кухня, общий нужник во дворе. Серафим занимал угол: койка, стол, табурет. И иконы — по всей стене, от пола до потолка, тесно, одна к одной, в тёмных окладах. Когда горели свечи, казалось — стена живая, лики шевелятся, смотрят.
Евдокия пришла к нему в среду, после обеда. Долго стучала — Серафим открывал не сразу, осторожничал. Потом дверь приоткрылась, выглянул — высокий, тощий, борода до груди, седая. Глаза запавшие, но ясные, добрые. На нём был ватник поверх подрясника — мёрз. Зимой у него в комнате было холоднее, чем на улице, но он никогда не жаловался. Свою пайку хлеба делил с соседскими детьми — Евдокия это знала.
— А, Евдокия Степановна. Заходи, заходи. Благослови Господи.
Пахло ладаном, свечным воском и сыростью. Серафим усадил её на табурет, сам сел на койку. Налил воды из чайника — холодной, кипятить было не на чем. Евдокия пить не стала — руки грела о кружку.
— Батюшка, я к вам за советом.
— Слушаю, слушаю.
Она рассказала всё. И письмо, которое Клавдия спрятала, и закрытую дверь, и Нюрины слова — «отпевать заживо». Рассказала, что дочь не пускает на порог и не разговаривает. Что Зоенька пишет — «по маме скучаю», а бабушку будто и нет
Серафим слушал, кивал. Перебирал чётки — медленно, привычно, костяшка за костяшкой. Лицо у него было спокойное, участливое. Он всегда так слушал — терпеливо, не перебивая, и глаза у него были тёплые. Евдокия с ним отдыхала душой.
— Тяжело тебе, Евдокия, — сказал он, когда она замолчала. — Тяжело. Но Господь не даёт креста не по силам.
— Батюшка, а что мне делать? Как до неё достучаться?
— Молиться. Молиться усерднее. И верить, что Господь управит. Ты ведь не одна — Он с тобой. Всегда с тобой.
Слова были тёплые. Как печка, к которой прижимаешься спиной. Евдокия слушала и чувствовала, как внутри что-то отпускает — та заноза, «отпевать заживо», — тупеет, уходит.
— А что она мне через Нюру передала — дескать, я Зоеньку отпеваю… Батюшка, я ведь не отпеваю. Я молюсь. Это же разное.
— Конечно, разное. Молитва — это любовь. — Серафим помолчал, погладил бороду. — Но знаешь, Евдокия… Бывает так, что мы любим — а человек рядом чувствует другое. Не нашу любовь, а нашу тревогу. Не нашу молитву, а наш страх. Может, Клавдия слышит не то, что ты говоришь, — а то, как ты говоришь.
Евдокия насторожилась. Это было… непривычно. Обычно Серафим утешал, а тут — словно в сторону повернул.
Но Серафим тут же мягко добавил:
— Впрочем, ты мать. Мать всегда тревожится. Это не грех — это природа. Молись, Евдокия. Молись с любовью, не со страхом. Господь услышит.
Евдокия кивала. Да. Молиться с любовью. Конечно. Она и молится с любовью. Разве нет?
— Батюшка, я хочу написать Зоеньке. Внучке, на фронт. Адрес узнаю как-нибудь. Написать ей, что бабушка ждёт, что молится за неё.
Серафим подумал. Потом кивнул.
— Напиши. Доброе слово от родного человека — на фронте дорогого стоит. — Он поднялся, порылся в стопке книг на подоконнике, достал маленький бумажный образок — Богородица, отпечатанная на тонкой бумаге, потемневшая по краям. — Вложи это. Пусть носит при себе. Может, утешит.
Евдокия взяла образок. Бумага была мягкая, почти невесомая. Богородица смотрела тёмными глазами — те же глаза, что на её иконе дома.
— Спасибо, батюшка. Спасибо.
— Бог в помощь, Евдокия. И помни — любовь долготерпит. Не торопи Клавдию. Дай ей время.
Евдокия вышла на улицу. Было уже темно — зимой темнеет рано, к четырём уже сумерки, а к пяти — ночь. Мороз стоял ровный, крепкий, небо чистое, звёзды — мелкие, ледяные. Под ногами скрипел снег.
Она шла домой, и на сердце было спокойно. Впервые за дни. Серафим — добрый человек, мудрый. Молиться с любовью. Да. Конечно. Она и молится с любовью. Именно с любовью. За внучку, за её душу.
Серафим сказал — «не торопи Клавдию, дай ей время». Но Евдокия услышала другое. Она услышала: Клавдии нужно время, чтобы понять. А пока — надо действовать. Не через Клавдию — напрямую. К Зоеньке.
Вот так и бывает: человек говорит одно, а ты слышишь то, что хочешь услышать. Серафим говорил — терпи. Евдокия услышала — действуй.
И тут — как вспышка — вспомнилось.
Тридцать второй год. Лето. Покровскую церковь закрывают. Вокруг — комиссия, активисты, люди с бумагами. Колокол обвязали верёвками и стянули — он упал в траву с глухим стоном, земля вздрогнула. Евдокия стояла в толпе и плакала, и крестилась, и шептала «Господи, помилуй».
А Клавдия — семнадцать лет, комсомолка, косынка на голове — шла мимо. С подругами. Клавдия увидела мать в толпе, замедлила шаг. Их глаза встретились. Клавдия отвернулась и пошла дальше. Не остановилась. Не подошла.
Евдокия это запомнила. На всю жизнь.
Но Зоенька… Зоенька росла другой. Тихая. Любопытная. Прибегала к бабушке, слушала истории. Однажды — ей было лет шесть — увидела лампадку и спросила: «Бабуль, а зачем огонёк?» И Евдокия рассказала. И девочка слушала, рот приоткрыт, глаза огромные.
Потом Клавдия узнала. Был скандал. Опять — «не смей ребёнку голову забивать». Опять — крик, дверь, тишина.
Но Зоенька всё равно прибегала. Тайком.
Вот за неё, за эту душу — Евдокия и молилась. За Зоеньку, которая слушала. Которая спрашивала. Которая, может быть, ещё не потеряна.
Евдокия дошла до дома, поднялась на крыльцо. Бумажный образок лежал в кармане, невесомый, тёплый от тела.
Завтра она узнает адрес. И напишет.
