Глава 5. Письмо на фронт
Адрес достала через Веру Ивановну — бывшую сослуживицу Клавдии, медсестру на пенсии. Вера Ивановна жила через две улицы, болела ногами, из дома выходила редко. Евдокия принесла ей три картофелины — последние, с осени лежали в подполе — и полчаса слушала про отёки, про ревматизм, про то, что лекарств нет и врачи ничего не знают. Потом, между делом, спросила.
— Вера Ивановна, вы с Клавдией моей работали. Она вам случайно не говорила — куда Зоеньке писать? Полевая почта какая?
Вера Ивановна прищурилась.
— А ты чего у самой Клавдии не спросишь?
— Мы… не разговариваем сейчас.
— Аа, — Вера Ивановна покивала, не удивившись. Видно, знала. В маленьком городе всё знают. — Ну, номер-то полевой почты я, может, и помню. Клавдия в ординаторской при мне конверт подписывала как-то. Погоди… двести сорок семь… нет, двести семьдесят четыре дробь… Ой, Дуня, я ж путаю всё.
Но нашла. Порылась в ящике комода, достала записную книжку — толстую, засаленную — и нашла. Записала карандашом на клочке бумаги, отдала.
— Спасибо, Вера Ивановна. Дай вам Бог здоровья.
— Да какое уж здоровье… Ты хоть картошечку-то оставь, Дуня, мне неудобно.
— Оставлю, оставлю. Это вам.
Евдокия шла домой и прижимала бумажку с адресом к груди, под пальто, чтобы ветром не вырвало. Клочок бумаги, карандашные цифры — а казалось, что несёт что-то живое. Ниточку. Связь.
Дома села за стол, разгладила лист обёрточной бумаги. Карандаш — тупой, еле пишет. Заточила ножом, ломая грифель. Заточила снова. Ну вот. Можно.
«Зоенька, ласточка моя…»
Рука пошла сама. Легко, радостно — как будто открыли кран и хлынуло.
«Зоенька, ласточка моя, здравствуй! Это бабушка твоя пишет, Евдокия Степановна. Как ты там, родная моя? Жива ли, здорова ли? Я молюсь за тебя каждый день, каждый час. Утром встаю — и первая мысль о тебе. Вечером ложусь — и последняя мысль о тебе. Ты моя кровиночка, моя радость…»
Евдокия писала и чувствовала, как горло перехватывает. Слёзы стояли в глазах — не горькие, а какие-то светлые. Она писала внучке. Впервые за три года войны — напрямую, своей рукой.
«У нас тут всё по-прежнему. Зима холодная, дрова кончаются, хлеб дают по карточкам, но живём. Муська — помнишь кошку? — жива, только отощала. Нюра, соседка, кланяется тебе. Все ждут, когда война кончится и вы вернётесь домой…»
Евдокия остановилась. Перечитала. Хорошо. Тепло. Так и надо. Дальше.
И вот тут — она не заметила, как свернула. Как нежность, спокойная, ровная, стала закипать и перетекать в другое. В то, что было сильнее неё.
«Зоенька, я хочу тебе сказать одну важную вещь. Ты ведь знаешь, что я верю в Бога. Всю жизнь верю, с самого рождения. И мама моя верила, и папа — Царствие ему Небесное. И дедушка твой, Василий, — он при церкви служил, псаломщиком, и погиб за веру, убили его безбожники в восемнадцатом году.
А вот мама твоя, Клавдия — она от Бога отвернулась. Я не виню её, Бог ей судья. Но я боюсь за тебя, Зоенька. Ты некрещёная, без Божьего покрова ходишь, а ведь ты на фронте, где смерть рядом каждый день. Кто тебя защитит, если не Господь?
Я тебя очень прошу — молись. Хоть про себя, хоть шёпотом. «Отче наш» — ты же помнишь, я тебе учила, когда ты маленькая была. Помнишь? И образок я тебе вкладываю — Богородица, заступница. Носи при себе, не выбрасывай.
А маме не говори пока, что я тебе написала. Она не поймёт. Она думает, что я тебя отпеваю — а я тебя спасаю, Зоенька. Слышишь? Я тебя спасаю…»
Евдокия оторвалась от листа. Перечитала. Всё правильно. Всё — по делу. Ни одного лишнего слова. Она не ругает Клавдию — просто объясняет. Не пугает — предупреждает. Какая мать, какая бабушка не сказала бы того же?
Она аккуратно сложила образок — бумажную Богородицу — вложила в письмо. Потом свернула лист, засунула в конверт, склеенный из той же обёрточной бумаги, подписала адрес. Цифры полевой почты — мелкие, кривые, грифель продавил бумагу.
Утром отнесла на почту. Почтальонша Татьяна взяла конверт, повертела.
— На фронт? Внучке?
— Внучке.
— Ну, дай Бог, дойдёт. С полевой почтой сейчас по-разному бывает.
— Дойдёт, — сказала Евдокия. — С Божьей помощью — дойдёт.
Вышла на улицу. Солнце, мороз, на крышах белое — ослепительное. И на сердце — легко. Впервые за недели — легко. Она сделала правильную вещь. Протянула руку — через всю войну, через тысячи километров — прямо к Зоеньке. И Господь поможет. Письмо дойдёт, Зоенька прочтёт, и в её душе что-то откроется. Как дверь, которую долго не могли отпереть.
Евдокия шла домой и улыбалась. Первый раз за всю зиму.
