Глава 2. После
Неделя.
Семь дней — и Инна всё ещё слышала его голос. В шуме воды из-под крана. В гудении холодильника. В тишине между песнями, когда эфир замирал на секунду перед рекламой.
«Я на мосту».
Она встряхнула головой, отгоняя наваждение. Кухня — маленькая, с пожелтевшими обоями и геранью на подоконнике — пахла маминым домом. Потому что это и был мамин дом. Её дом теперь.
За окном моросил дождь. Октябрь в Саратове — серый, промозглый, тоскливый. Инна стояла у плиты, помешивая овсянку, которую не хотела есть.
Телефон на столе молчал.
Она звонила в больницу — трижды. «Информация о пациентах не предоставляется по телефону». «Вы родственница?» «Нет». «Тогда ничем не можем помочь».
Лёша, звукорежиссёр, тоже пытался узнать — через знакомого в полиции. Выяснил немного: мужчина, тридцать семь лет, доставлен в психиатрическое отделение областной больницы. Состояние стабильное. Имя — не сообщили.
Игорь.
Инна выключила плиту и отодвинула кастрюлю. Аппетита не было.
Игорь. Почему это имя не отпускало? Мало ли Игорей в Саратове? Тысячи. Десятки тысяч по стране. Обычное имя. Ничего особенного.
И всё-таки…
Она прошла в комнату — узкую, заставленную старой мебелью — и опустилась на диван. На стене напротив висела фотография: мама, молодая, смеющаяся, с годовалой Инной на руках. Рядом — фото с выпускного. Инна в белом платье, с букетом. Семнадцать лет. Целая жизнь назад.
Взгляд скользнул к комоду. Нижний ящик. Она знала, что там лежит — не открывала с тех пор, как вернулась в Саратов.
Не надо.
Рука сама потянулась к ручке.
В ящике — коробка из-под конфет «Птичье молоко». Внутри — письма. Открытки. Билеты в кино. И фотографии.
Инна достала одну. Края пожелтели, угол загнулся. Двое на набережной — она и он. Ей восемнадцать, ему двадцать. Он обнимает её за плечи, смеётся в камеру. Серые глаза, тёмные волосы, ямочка на подбородке.
Игорь Громов.
Первая любовь. Единственная, если честно. Всё остальное — после него — было попыткой забыть.
«Ты странная, Ника».
Голос из телефона. Хриплый, надломленный.
Голос с фотографии. Молодой, звонкий, живой.
Не может быть.
Инна отложила снимок и потёрла виски. Совпадение. Просто совпадение. Саратов — большой город. И голос меняется за пятнадцать лет. И вообще — она не разговаривала с тем Игорем с июля две тысячи восьмого. Откуда ей знать, как он звучит сейчас?
Телефон в кухне зазвонил — резко, требовательно. Инна вздрогнула.
— Алло?
— Ты живая? — Голос Марины, подруги ещё со школы. — Я тебе три раза писала, ты не отвечаешь.
— Извини. Задумалась.
— «Задумалась» она. — Марина фыркнула. — Лёша рассказал про тот звонок. Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
Инна прислонилась к дверному косяку. За окном кухни — двор, качели, на которых она качалась в детстве. Ржавые, скрипучие. Никто не качается уже лет двадцать.
— Не вру. Просто… не могу перестать думать.
— О том мужике?
— О том, что могла не успеть. Что он мог…
— Но не сделал. Ты его вытащила.
— Я не знаю. Может, он сам бы не прыгнул. Может, я вообще ни при чём.
— Инка. — Голос Марины стал мягче. — Хватит. Ты спасла человека. Прими это.
Инна промолчала. Принять? Как принять то, что не укладывается в голове?
— Слушай, — продолжила Марина, — давай встретимся сегодня? Посидим, поговорим. Ты же не работаешь днём.
— Не могу. Мне надо… — Она замялась. — Мне надо кое-что проверить.
— Что проверить?
— Потом расскажу.
Марина помолчала. Инна почти видела её — стоит на кухне своей чистенькой квартиры, крутит прядь волос, хмурится.
— Ты меня пугаешь.
— Не бойся. Всё нормально.
— Ты третий раз за минуту говоришь «нормально». Это ненормально.
Инна рассмеялась — невесело, коротко.
— Ладно. Давай завтра? Я освобожусь после трёх.
— Договорились. И, Инка…
— Да?
— Береги себя. Пожалуйста.
Звонок оборвался. Инна положила трубку и вернулась к комоду.
Коробка с фотографиями. Коробка с прошлым.
Она перебирала снимки один за другим. Игорь на рыбалке — загорелый, в дурацкой панаме. Игорь за рулём старой «девятки» — гордый, как будто это «Мерседес». Игорь и она на крыше его дома — ночью, звёзды над головой, плед на двоих.
«Я никуда тебя не отпущу, — сказал он тогда. — Никогда».
А она отпустила. Она сбежала.
Инна захлопнула коробку и убрала обратно в ящик. Хватит. Это было пятнадцать лет назад. Тот Игорь — мальчик с серыми глазами — остался в прошлом. Человек на мосту — кто-то другой. Просто однофамилец. Просто совпадение.
Она повторяла это весь день. И весь следующий. И ещё три дня после.
А потом наступила пятница.
***
Эфир заканчивался в три ночи. Инна сняла наушники, потянулась, хрустнув затёкшей шеей. За окном студии — темнота, редкие огни на том берегу Волги. Мост — освещённый, пустой в этот час — протянулся через реку, как шрам.
Она старалась не смотреть на него. Не получалось.
— Ника, тут к тебе. — Лёша заглянул в студию, и в его голосе было что-то странное. — Мужчина. Говорит, ты знаешь, кто он.
Сердце пропустило удар.
— Кто?
— Не представился. Но… — Лёша замялся. — Он выглядит так, будто неделю не спал. Я бы на охрану позвонил, но он сказал… сказал, что ты спасла ему жизнь.
Инна медленно встала. Ноги ватные, ладони влажные. Это он. Это должен быть он.
— Впусти.
Лёша кивнул и исчез. Инна стояла посреди студии, глядя на дверь. Тридцать секунд — самые длинные в её жизни.
Дверь открылась.
Мужчина на пороге был высоким — выше, чем она помнила. Худым — пиджак висел на плечах, как на вешалке. Лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Щетина недельной давности. Волосы — с проседью на висках.
Но глаза.
Глаза были те же. Серые, с тёмным ободком вокруг радужки. Глаза, которые она видела каждую ночь пятнадцать лет подряд — пока не научилась не видеть.
— Я хотел сказать спасибо, — произнёс он. — За ту ночь. Вы…
Он осёкся.
Инна стояла неподвижно, не в силах пошевелиться. Не в силах вдохнуть.
Он смотрел на неё — сначала вежливо, как на незнакомку. Потом — с недоумением. Потом — с чем-то похожим на узнавание.
— Подождите. — Голос охрип. — Вы сказали… вас зовут Инна?
Она кивнула. Язык не слушался.
— Инна… — Он шагнул ближе. Остановился. Лицо побледнело, хотя, казалось, бледнее некуда. — Инна Мельникова?
Она снова кивнула.
Молчание. Долгое, страшное. Между ними — три метра. И пятнадцать лет. И всё то, что она не сказала.
Игорь — потому что это был он, господи, это был он — смотрел на неё так, будто увидел призрак.
— Это ты, — сказал он наконец. Не вопрос — констатация. — Это была ты. На линии. Всё это время — ты.
— Игорь…
— Нет. — Он поднял руку, останавливая. — Нет. Подожди. Я… я не понимаю. Ты же уехала. В Москву. Пятнадцать лет назад. Ты…
— Вернулась.
— Когда?
— Год назад.
Он рассмеялся — коротко, зло.
— Год. Ты живёшь здесь год — и я узнаю об этом так? На мосту? Потому что решил, что не хочу больше жить, а ты… ты…
— Игорь, послушай…
— Что слушать? — Он шагнул к ней, и она отступила — машинально, как от удара. — Что ты мне скажешь? Что была занята? Что не успела позвонить? Ты исчезла, Инна. Без слова. Без объяснения. Я приехал к тебе домой — а твоя мать сказала, что ты уехала в Москву и не хочешь меня видеть. Я звонил — ты не отвечала. Писал — письма возвращались. Я два года не мог понять, что сделал не так!
Голос сорвался. Он замолчал, тяжело дыша.
Инна прижала ладонь к груди. Там, внутри, что-то рвалось — медленно, неотвратимо.
— Ты ничего не сделал, — прошептала она. — Это я. Это была моя ошибка.
— Какая ошибка? — Он смотрел на неё, и в серых глазах было столько боли, что она не выдержала — отвела взгляд. — Скажи мне. После всего, что было — скажи хотя бы правду. Почему ты ушла?
Правду.
«Я была беременна. Испугалась. Сделала аборт. Сбежала».
Слова стояли в горле, как осколки стекла. Она не могла их произнести. Не сейчас. Не так.
— Я… — Голос дрогнул. — Мне предложили стажировку. В Москве. На радио. Это был шанс, и я…
— Стажировка. — Он произнёс это слово так, будто оно было ядовитым. — Стажировка. Ты бросила меня ради стажировки?
— Это сложнее, чем ты думаешь.
— Тогда объясни!
Она молчала. Не могла. Не сейчас, когда он смотрит так — с ненавистью, с болью, с непониманием.
Игорь ждал. Секунду. Две. Десять.
Потом развернулся и пошёл к двери.
— Подожди! — Инна рванулась за ним. — Игорь, пожалуйста…
Он остановился у порога. Не обернулся.
— Пятнадцать лет, — сказал он тихо. — Пятнадцать лет я думал, что схожу с ума. Что придумал всё, что было между нами. Что ты меня никогда не любила — потому что как можно любить и уйти вот так? А оказывается, ты была здесь. В этом же городе. На расстоянии телефонного звонка.
— Я не знала, что ты здесь. Думала, ты уехал давно.
— И это должно что-то изменить?
Она не ответила. Потому что — нет. Не должно.
Игорь открыл дверь.
— Спасибо, что не дала мне спрыгнуть, — бросил он через плечо. — Хотя сейчас я не уверен, что это было хорошей идеей.
Дверь закрылась.
Инна осталась одна — посреди пустой студии, с красной лампочкой мигающей над пультом. Автовещание. Музыка. Чей-то чужой голос рекламирует мебельный салон.
Она опустилась на пол — ноги просто перестали держать.
Это он. Это был он. Тот самый Игорь. И теперь он знает. И ненавидит её.
А она так и не сказала правду.
Слёзы хлынули — неожиданно, неконтролируемо. Инна обхватила колени руками и плакала — впервые за год, впервые с похорон матери, впервые по-настоящему.
За окном светлело.
Мост через Волгу розовел в лучах рассвета — красивый, равнодушный.
Где-то в городе Игорь Громов шёл по пустым улицам и думал о женщине, которая сломала ему жизнь.
А Инна сидела на полу радиостудии и понимала: это ещё не конец.
Это только начало.
