Прошла неделя. Жизнь налаживалась — не сразу, по кусочкам, как заплатки на старое одеяло. Григорий выходил на крыльцо, садился на лавочку, вытягивал левую ногу. Палка рядом, прислонена к перилам. К нему заходили — Михалыч со склада, Семён Карпович, Дарья Степановна.
Она не ответила. Стояла у двери, рука на ручке, и не двигалась. Десять шагов — а между ними одиннадцать лет. Лето на берегу, камешки по воде, голос, который она слушала бы до утра. Всё это — вот оно, в госпитальном коридоре, в халате и тапочках. — Нина?
Клавдия пришла затемно. Нина не спала — лежала, слушала, как за стеной посапывает Митенька. Половина пятого. Поезд в шесть. За окном — ночь, октябрьская, глухая. Стук в дверь — два раза коротко и один длинный.
— Я из части Григория Тимофеевича, — повторил он. — Мне нужно с вами поговорить. Можно войти? Нина отступила. Ноги послушались — и это было странно, потому что внутри всё замерло, как перед ударом. Военный вошёл, снял пилотку.
Глава 5 Зима пришла рано и сразу — по-настоящему. В декабре ударили такие морозы, что вода в сенях промерзала за ночь. Нина каждое утро выносила ведро, обкалывала лёд, грела на печке и носила обратно. Митенька простыл, кашлял — две недели не выходил из дома, сидел у печки, возил лошадку по табуретке.
Глава 4 — Нин, там опять привезли. Полный вагон. Иди помогать, я Митьку посторожу. Клавдия стояла на крыльце, платок сбился набок, щёки красные — бежала, видно. Нина вытерла руки о передник, крикнула в дом: — Евдокия Тимофеевна, я ненадолго!
Глава 2 — Мам, а чего все стоят? Митенька дёргал её за руку и тянул шею, пытаясь разглядеть, что впереди. Народу на площади собралось — не протолкнуться. Стояли молча, задрав головы к репродуктору на столбе. Репродуктор шипел и потрескивал. Кто-то впереди сказал: «Тише, тише…
