Не звони

— Мам, — сказал Андрей двадцать секунд назад, — я тебя прошу нормально. Не звони мне каждый день. Мне тридцать два года. У меня своя жизнь. Ты можешь это понять?

Нина могла. Кивнула — в пустую кухню, трубке, которая уже не слышала. Поправила салфетку на столе, хотя та лежала ровно. Передвинула сахарницу. Встала, открыла холодильник, посмотрела внутрь и закрыла.

Чайник она включила дважды, потому что в первый раз забыла налить воды.

***

Валентина пришла через сорок минут — Нина позвонила ей сразу после Андрея, но не призналась в этом. Сказала: просто соскучилась. Валентина не поверила, но виду не подала, потому что была хорошей подругой.

— Давай по порядку, — Валентина сняла туфли, прошла на кухню и с ходу включила чайник, хотя тот ещё не остыл. — Что он конкретно сказал?

— Что я навязчивая. Что задыхается.

— Задыхается, — повторила Валентина и поджала губы. — От матери он задыхается. А от своей Кристины, значит, не задыхается. От Кристины, которая ему за полгода две шубы выбила.

— Валь, при чём тут Кристина.

— При том. Вот при том и при чём.

Чашки Валентина достала из шкафа сама — на этой кухне она ориентировалась лучше, чем на собственной, — и поставила перед Ниной ту самую, с отколотой ручкой, из которой пила всегда.

— Нин, послушай меня. — Валентина села напротив и постучала ногтем по столу. — Тебе надо отвлечься. Серьёзно. Вот эта вот… — она покрутила рукой в воздухе, — …варка в собственном соку — она тебя сожрёт.

— Я не варюсь.

— Ты две сахарницы на столе поставила. Две, Нин.

Глаза опустились сами. Действительно — две. Вторую она, видимо, достала из буфета на автомате.

— Записывайся на курсы, — отрезала Валентина. — Хоть на какие. Английский, керамика, фотография — мне без разницы. И в фитнес. И в кино по средам. Жизнь не закончилась.

— Мне пятьдесят пять лет, Валь. Какая керамика.

— А что тебе, в стенку смотреть? Он сказал «не звони» — вот и не звони. Покажи, что у тебя есть своя жизнь. Он увидит и сам прибежит.

— Думаешь, прибежит?

— Как миленький, — Валентина махнула рукой с такой уверенностью, что на секунду Нина ей поверила. А через секунду Валентина добавила, тише: — Мне Лёшка тоже год не звонил. Ничего. Прибежал.

Нина посмотрела на подругу. Валентина смотрела в чашку.

Лёшка — это старший сын Валентины. Нина знала, что там было непросто, но подробностей никогда не спрашивала. Валентина — из тех, кто чужие раны перевязывает, а про свои молчит.

***

На английский Нина записалась в понедельник. Группа собиралась в подвале районной библиотеки — восемь женщин примерно её возраста и один мужчина лет семидесяти по имени Аркадий Петрович, который учил английский «для внуков в Канаде».

Преподавательница — молодая девочка с хвостиком и бешеной энергией — попросила каждого рассказать, зачем ему английский.

— Для себя, — сказала Нина.

Прозвучало правильно. Как в журнальной статье: «Женщина после пятидесяти: новые горизонты». Преподавательница одобрительно кивнула.

На обратном пути пальцы сами набрали сообщение Андрею: «Записалась на курсы английского!» Нина стёрла, не отправив. Набрала снова. Стёрла. Всё-таки отправила, но без восклицательного знака, чтобы не выглядело навязчиво: «Записалась на курсы английского.»

Андрей прочитал через четыре часа. Ответил смайликом. Одним.

Минут десять она рассматривала этот смайлик, поворачивая телефон так и эдак, будто от угла наклона зависело — одобрительный он или дежурный.

***

Фитнес-клуб нашёлся рядом с домом — маленький, полуподвальный, с запахом резины и чужого пота. Тренер — парень лет двадцати пяти с шеей толще Нининого бедра — выдал ей программу и сказал:

— Начнём с базы. Приседания, планка, дорожка. Ничего тяжёлого.

Планка оказалась тяжёлой. Нина продержалась одиннадцать секунд, рухнула на мат и лежала, глядя в потолок, где мигала одна из ламп.

— Нормально, — сказал тренер. — В следующий раз пятнадцать.

На мате думалось не о планке. Интересно, а Андрей ходит в зал? Кристина наверняка ходит. Кристина худая, длинноногая, с ногтями, которыми хоть консервы вскрывай. Нина видела её один раз — на дне рождения Андрея год назад. Кристина весь вечер сидела с телефоном и улыбалась той улыбкой, от которой невозможно понять — она рада тебе или терпит.

— Вы планку делать будете или потолок изучать? — спросил тренер.

— Потолок, — сказала Нина.

Но встала.

***

В среду она пошла в кино. Одна. Выбрала какую-то мелодраму — по афише было непонятно, о чём, но стояла надпись «трогательная история о любви и прощении», и Нина решила, что ей подходит.

Фильм оказался про мать и дочь. Мать, конечно, была прекрасная, мудрая, всё понимающая. Дочь — запутавшаяся, но в конце прибегала и рыдала в материнские объятия, и играла скрипка, и все в зале шмыгали.

Нина тоже шмыгнула. А через минуту разозлилась.

Потому что в жизни так не бывает. В жизни никто не прибегает. В жизни тебе пишут смайлик — один — и считают, что этого достаточно.

Вышла из кинотеатра, постояла на крыльце. Вечер был тёплый, начало июня. Люди шли парами.

Телефон в кармане молчал. Нина достала его, посмотрела на экран — ничего — и убрала. Достала снова. И снова убрала. Жест был такой же машинальный, как утром с сахарницей.

***

К июлю у Нины был английский по понедельникам и четвергам, фитнес по вторникам и пятницам, кино по средам, а по субботам — ярмарка в парке, куда её вытащила Валентина «просто погулять». Расписание выглядело как у министра.

— Ну вот, — сказала Валентина, листая ленту в своём телефоне. — Вот это жизнь. Ты молодец.

— Молодец, — согласилась Нина.

Не сказала она другого: что на английском думает о том, как бы Андрею перевести меню в том кафе, куда они ходили три года назад. В фитнесе считает не секунды планки, а дни с последнего сообщения от сына. В кино каждый сюжет примеряет на себя. А на ярмарке покупает мёд, который Андрей любил в детстве, и ставит банку на полку, где уже четыре таких банки.

Не сказала, потому что знала — Валентина скажет: «Ну всё, опять за своё». А Нина устала слышать «опять за своё».

***

В августе Нина случайно — именно случайно, не специально — зашла на страницу Андрея во ВКонтакте. Она не проверяла его страницу. Ну, то есть, проверяла, но не каждый день. Ну, почти не каждый.

Фотографии были от двадцать первого числа. День рождения. Тридцать три года.

Стол, торт, свечи. Кристина справа, обнимает за плечо. Какие-то люди — Нина не знала ни одного. Все весёлые.

Фото можно было увеличить. Торт — шоколадный. Андрей шоколадный терпеть не мог — в детстве ел только медовик. Она сама пекла каждый год, с двух лет до… до какого? До двадцати пяти? Двадцати шести? Она не помнила, когда он перестал просить.

Может, не перестал. Может, Кристина считает, что шоколадный — это лучше. А Андрей не стал спорить.

Страница закрылась. Открылась снова. Закрылась, и телефон лёг в ящик стола.

Он не позвал.

На свой день рождения. Не позвал.

На кухне темнело. Чай остыл. Сахарница стояла одна — вторую она убрала ещё в июне.

***

Следующим утром Нина не пошла на английский. И на фитнес не пошла. И на ярмарку в субботу не поехала.

Валентина позвонила в воскресенье.

— Ты что, заболела?

— Нет. Просто не хочу.

— Нин, ты не можешь…

— Валь, — Нина потёрла переносицу, — скажи мне честно. Вот эти курсы, фитнес, кино — я ради кого это делала?

Пауза.

— Ради себя, — ответила Валентина, но голос дрогнул.

— Ради себя, — повторила Нина. — Так вот нет. Я всё это время делала отчёт. Как ребёнок, который показывает дневник: смотри, пятёрка, смотри, я хорошая. Только дневник никто не проверял. И пятёрку никто не ставил.

Валентина молчала.

— Я каждый раз думала: вот он увидит, что у меня жизнь кипит, и поймёт, что я не навязчивая. Что я самостоятельная. Что со мной всё в порядке. А он… он шоколадный торт ест, Валь. Шоколадный. Он его терпеть не мог, а ест, и ему нормально, и он вообще не думает, показываю я ему дневник или нет.

— Нин…

— Подожди. Не жалуюсь. Пытаюсь понять. Три месяца бегала по городу, как дрессированная, и всё — всё — было для него. Английский — чтобы рассказать. Фитнес — чтобы похвастаться. Мёд — четыре банки стоят на полке, Валь, и он за ними никогда не придёт.

В трубке было тихо.

— Ты там? — спросила Нина.

— Тут, — сказала Валентина. Голос стал другим — тихим. — Нин, а что ты хочешь? Вот сама, без Андрея — что?

Рот открылся, чтобы ответить. Но ответа не было.

***

Через неделю Нина вышла в парк. Не по расписанию, не по совету — просто надела кроссовки и вышла.

Дорожка шла вдоль пруда, утки занимались своими утиными делами, из ларька пахло кофе. Нина купила стаканчик и села на первую попавшуюся скамейку.

Телефон лежал в кармане. Она его не достала. Это далось труднее, чем одиннадцать секунд планки, но далось.

На следующий день пришла снова. И через день. Парк был маленький, дворовый — три аллеи, пруд, детская площадка. Маршрут запоминался ногами. Она никому об этом не рассказывала.

***

Мужчину с таксой она заметила на четвёртый или пятый раз. Он сидел на той же скамейке у воды — видимо, считал её своей. Рядом лежала рыжая такса с таким выражением морды, будто она пережила все возможные разочарования и смирилась.

Нина села рядом — других скамеек в тени не было. Такса подняла голову, оценила обстановку и снова положила морду на лапы.

— Не обращайте внимания, — сказал мужчина. — Это Зина. Она считает, что все люди бесполезны.

— А вы?

— А я — полезный. Я её кормлю.

Нина улыбнулась. Мужчина был её возраста — может, чуть старше. Куртка, кепка, очки на верёвочке вокруг шеи, как у сельского библиотекаря.

— Геннадий, — представился он.

— Нина.

— Нина, вы кофе на скамейку пролили.

Стаканчик и правда наклонился, и тонкая коричневая лужица ползла по доске. Нина подхватила его, вытерла салфеткой, которую откуда-то выудил Геннадий, и села обратно.

— Спасибо.

— Зина бы не помогла. Зина принципиальная.

Такса подтвердила это, демонстративно отвернувшись.

Помолчали. Тишина была нормальная, не натянутая — просто двое немолодых людей на скамейке утром. У Нины зазвонил телефон. Она выдернула его из кармана так быстро, что чуть снова не смахнула кофе, — посмотрела на экран. Спам. Убрала.

Геннадий покосился на неё, но ничего не сказал.

Через минуту телефон пикнул — уведомление. Нина опять схватила его. Погода на завтра. Убрала.

— Ждёте кого-то? — спросил Геннадий.

— Нет, — сказала Нина. И сама услышала, как это прозвучало.

Геннадий погладил Зину за ухом. Такса покосилась на него с видом «ну допустим».

— У меня дочь в Калининграде, — сказал он, ни к кому особо не обращаясь. — Звонит по праздникам. Иногда — в будни, если телевизор сломается и нужна инструкция.

— Не обидно?

— А чего обижаться? Я ей не нужен каждый день. Это нормально.

— Нормально, — повторила Нина. Слово застряло в зубах, как косточка.

— Вот вы не согласны, — Геннадий повернулся к ней. — Я вижу. У вас сейчас лицо такое, будто я сказал, что земля плоская.

— Я не…

— Скажите прямо.

Нина помолчала. Такса смотрела на неё снизу вверх, не моргая.

— Мне кажется, — сказала Нина медленно, — что если ребёнку не нужна мать, это ненормально. Это значит, что-то сломалось. Где-то она ошиблась.

— Или это значит, что ребёнок вырос, — сказал Геннадий.

— Вырос — не значит забыл.

— Не забыл. Просто живёт. Ваш сын?

— Откуда вы…

— Вы за три минуты дважды схватили телефон — чуть не уронили. И оба раза разочаровались. Так хватают только когда ждут одного конкретного человека.

Нина уставилась на пруд. Утка деловито плыла к берегу, за ней — выводок, один утёнок всё время отставал и бросался догонять.

— Сын, — сказала она. — Сказал не звонить. Я три месяца доказывала ему, что у меня своя жизнь. Курсы, фитнес, кино. А на самом деле вся эта жизнь была для него.

Геннадий молчал. Не кивал сочувственно, не торопился с советом — просто молчал. Зина встала, обошла скамейку и ткнулась носом в Нинин ботинок.

— И вот теперь я сижу тут, — Нина посмотрела на таксу, — и не знаю, что делать. Если всё, что я делаю, — для него, то что остаётся для меня?

— Может, для начала — вот это, — сказал Геннадий. — Сидеть на скамейке. Пить кофе. Не хвататься за телефон.

— Это не жизнь.

— Это начало. Жизнь — она потом сама приходит. Когда перестаёшь из себя её выдавливать.

Нина хотела возразить, но промолчала. Не потому что согласилась — а потому что впервые за три месяца рядом сидел человек, который не говорил «ты молодец» и не говорил «опять за своё». Он просто сидел рядом. И его такса грела ей ногу.

***

Домой она шла медленно. Не потому что не хотела — а потому что торопиться было не к чему, и это впервые не пугало.

На кухне Нина повесила куртку, посмотрела на полку — четыре банки мёда стояли в ряд. Она взяла одну, открыла крышку, намазала на хлеб. Ела стоя, у окна. Мёд оказался хорошим — терпким, с горчинкой. Она его раньше не пробовала. Покупала для Андрея.

Набрала Валентину.

— Валь, помнишь, ты спросила — что я хочу? Без Андрея?

— Помню, — настороженно сказала Валентина.

— Я пока не знаю. Но я хотя бы перестала врать, что знаю.

Пауза.

— Это, Нин… это, наверное, хорошо, — сказала Валентина. И в голосе не было ни одного восклицательного знака. Впервые за три месяца.

***

В октябре Нина записалась на кулинарные курсы. Не чтобы рассказать Андрею — а потому что двадцать лет готовила одно и то же и ей надоело.

В парк продолжала ходить. Иногда Геннадий был на скамейке, иногда нет — парк маленький, графики совпадали через раз. Он рассказывал про Зину, про работу — чинил часы, и у него в мастерской стояли двести четырнадцать штук, которые тикали все разом. Нина рассказывала о разном. Не об Андрее. Телефонами не обменялись — было как-то не нужно.

Андрею она больше не писала. Не из обиды и не для демонстрации. Просто — не писала. Когда он прислал сообщение в начале октября — «Мам, где у вас хороший автосервис рядом?» — она ответила через час, спокойно, без двенадцати вопросов вдогонку. Он написал «спс». Нина посмотрела на это «спс», положила телефон на стол и пошла месить тесто. Руки были в муке, и это было важнее.

***

Двадцатого октября телефон зазвонил вечером.

На экране — Андрей.

Нина не ответила на первом гудке. И не на втором.

На третьем — взяла.

— Мам, привет, — голос у него был обычный. Не виноватый, не раздражённый — просто обычный. — Слушай, тут такое дело. Кристина хочет на Новый год медовик попробовать испечь. Я ей говорю — мама делает лучший. Можешь рецепт скинуть?

Нина помолчала. Раньше она бы начала тараторить: «Конечно! Давайте я сама испеку! Когда вам удобно? Может, ко мне приедете?» — и Андрей бы замолчал, и положил бы трубку с тем самым вздохом.

— Рецепт не скину, — сказала Нина. — Там руками надо показывать, он капризный. Пусть Кристина приедет, покажу.

— А когда тебе удобно?

— В четверг после обеда. В среду я занята.

— А что в среду?

— Свои дела, — сказала Нина.

И после этого надо было бы повесить трубку красиво и решительно, как в кино. Но она не повесила. Она сказала:

— Андрей.

— Что?

— Ничего. Просто — Андрей.

Он помолчал. И вдруг:

— Ладно, мам. Пока. До четверга.

Нина положила телефон на стол. Экраном вверх. Улыбки не было — было другое. Странное ощущение устойчивости, как будто ноги наконец встали на что-то твёрдое.

Чайник она включила с первого раза.