Глава 8. Трещины
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
Вика осталась на десять дней вместо обещанной недели. За это время квартира Марины превратилась в странное общежитие: три женщины, один погибший мужчина и нерождённый ребёнок, который толкался всё сильнее.
К удивлению Марины, Вика и Соня нашли общий язык. Не сразу — первые дни сестра цедила слова сквозь зубы и смотрела волком. Но потом что-то изменилось.
Марина застала их на кухне в субботу утром — обе хохотали над чем-то в Викином телефоне.
— Что смешного?
— Фотографии моих детей, — Вика вытерла слёзы. — Показываю Соне, как Мишка вчера засунул кота в ванну. Кот орал так, что соседи вызвали полицию.
Соня улыбалась — впервые за всё время по-настоящему, без тени боли в глазах.
— У вас чудесные дети, — сказала она. — Мишка и Полина, да?
— Ага. Семь и пять. — Вика покосилась на её живот. — Скоро и у тебя такой террорист будет.
Марина отвернулась к окну. Что-то кольнуло внутри — не ревность, нет. Скорее тоска. По тому, чего у неё никогда не будет.
— Пойду в магазин, — сказала она. — Молоко закончилось.
— Я с тобой, — вскочила Вика.
— Не надо. Я быстро.
Вышла, не дожидаясь возражений. На улице было тепло — конец мая, солнце, первая зелень на деревьях. Люди гуляли с собаками, дети катались на самокатах. Обычная жизнь. Та, что продолжается несмотря ни на что.
Марина дошла до магазина, купила молоко, хлеб, яйца. Постояла у витрины с детским питанием — баночки, смеси, бутылочки. Раньше останавливалась здесь с надеждой. Теперь — с пустотой.
На обратном пути позвонил Лёша.
— Привет. Как ты?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру, — согласилась она. — А ты?
— Тоже вру, — он помолчал. — Слушай, нам надо встретиться. Есть разговор.
— О чём?
— Не по телефону. Сегодня можешь?
Марина посмотрела на пакеты в руках. Молоко, хлеб, яйца. Обычные продукты, обычный день.
— В шесть. Кафе на Покровке, где раньше собирались.
— Приду.
***
Кафе «Старый друг» было их любимым местом — ещё с тех времён, когда Костя был жив. Собирались вчетвером: Костя, Марина, Лёша и его девушка Настя. Потом Настя ушла, их осталось трое. Теперь — двое.
Лёша уже ждал — за угловым столиком с бокалом пива. Марина села напротив, заказала чай.
— Рассказывай.
— Сначала ты. — Он отодвинул бокал. — Правда, что Соня живёт у тебя?
— Правда.
— И Валентина Егоровна в курсе?
— В курсе. Даже приняла её.
Лёша присвистнул.
— Не ожидал. От тебя — ладно. Ты всегда была особенной. Но старуха?
— Не называй её так.
— Прости, — он поднял руки. — Привычка.
Принесли чай. Марина обхватила чашку ладонями — просто чтобы занять руки.
— Так о чём хотел поговорить?
Лёша достал из кармана сложенный листок. Положил на стол.
— Нашёл у себя. Разбирал старые вещи — наткнулся.
Марина развернула бумагу. Распечатка электронного письма. Отправитель — Костя. Дата — за три месяца до аварии.
«Лёха,
Я совершил глупость. Вчера ночью, после ссоры с Мариной, позвонил Соне и сказал, что люблю только её. Что уйду. Что будем вместе.
Она заплакала от счастья. А я положил трубку — и понял, что не смогу.
Не смогу уйти от Марины. Не смогу бросить всё, что мы построили. Восемь лет, Лёха. Восемь лет совместной жизни — не выбросишь, как старую мебель.
Но и Соню бросить не могу. Особенно теперь, когда она… В общем, сказала, что беременна. Специально не предохранялась — чтобы привязать меня. Знаю, подло. Но ребёнок-то не виноват.
Что делать? Разрываюсь на части. Каждый день просыпаюсь и думаю — кому сегодня соврать? Кого предать?
Помоги, брат. Больше не могу».
Марина дочитала и положила письмо на стол.
— Специально не предохранялась, — медленно повторила она. — Чтобы привязать.
— Не знаю, правда это или нет, — быстро сказал Лёша. — Может, он так думал. Может, ему удобнее было считать себя жертвой.
— А может, и правда.
Марина смотрела на листок. Буквы расплывались перед глазами.
Соня. Милая, несчастная Соня. Которая плакала на кухне, говорила о любви, казалась такой же жертвой, как она сама.
А если нет?
— Зачем ты мне это показал? — спросила она.
— Потому что ты имеешь право знать.
— Ты уже говорил это. Когда рассказывал про откуп.
— И тогда это было правдой. И сейчас.
Марина встала. Прошлась по кафе, остановилась у окна. За стеклом — Покровка, туристы, машины. Обычный московский вечер.
— Не знаю, что делать с этой информацией, — сказала она.
— Может, поговорить с ней?
— И что сказать? «Соня, ты специально забеременела, чтобы удержать моего мужа»?
— Спросить её версию.
— А если соврёт?
— Тогда хотя бы будешь знать, что врёт.
Марина повернулась к нему.
— Зачем тебе это, Лёша? Зачем всё время приносишь мне эти осколки?
Он опустил глаза.
— Потому что виноват.
— В чём?
— Во всём, — залпом допил пиво. — Знал и молчал. Два года смотрел, как он разрушает две жизни, — и ничего не делал. Думал — не моё дело. Сами разберутся.
— А теперь?
— Теперь его нет. И я пытаюсь… — запнулся. — Исправить. Хотя бы частично. Сказать тебе всю правду, чтобы ты сама решила.
— Решила что?
— Кого простить. Кого нет. Как жить дальше.
Марина вернулась к столу. Села напротив.
— Думаешь, это поможет?
— Не знаю. Но хуже точно не будет.
Она забрала письмо, сложила, убрала в сумку.
— Подумаю.
— Марин…
— Что?
Лёша посмотрел на неё долгим странным взглядом.
— Ты заслуживаешь лучшего. Чем он. Чем вся эта ситуация. Чем…
— Чем что?
— Чем одиночество.
Она не ответила. Встала, оставила деньги на столе.
— Спасибо за чай.
— Марин, подожди…
Но она уже шла к выходу. Быстро, не оглядываясь. В кармане лежало письмо — ещё один осколок правды, который предстояло переварить.
***
Домой вернулась поздно — долго бродила по улицам, думала, пыталась собраться с мыслями. Открыла дверь — в квартире тихо. Вика уехала днём, муж попросил вернуться пораньше. Соня, видимо, легла.
Марина прошла на кухню. Налила воды, выпила залпом. Руки дрожали.
Специально не предохранялась. Чтобы привязать.
Достала письмо, перечитала ещё раз. Почерк Кости — нет, это распечатка. Но слова его. Интонация, обороты, манера жаловаться на жизнь.
«Она специально не предохранялась — чтобы привязать меня».
А если это ложь? Если Костя сам всё выдумал, чтобы выглядеть жертвой, а не предателем? Он умел это — перекладывать вину на других, искать оправдания.
Марина вспомнила их ссоры — редкие, но бурные. Костя никогда не признавал ошибок. Всегда находил виноватых — её, работу, обстоятельства. Кого угодно, только не себя.
Может, и с Соней так же?
Она встала, прошла по коридору. Остановилась у двери в гостевую. Свет не горел, но из-под двери — тихое шуршание.
Постучала.
— Соня? Не спишь?
Пауза. Потом:
— Нет. Заходи.
Марина открыла дверь. Соня сидела на кровати с телефоном. Экран освещал лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами.
— Что-то случилось? — спросила она.
Марина села на стул. Положила письмо на колени.
— Мне нужно кое о чём спросить. И я хочу честный ответ.
— Хорошо.
— Ты забеременела специально?
Тишина. Соня замерла с телефоном в руках.
— Что?
— Специально. Чтобы удержать его. Чтобы не смог уйти.
— Откуда вы…
— Неважно. Отвечай.
Соня медленно отложила телефон. Опустила глаза.
— Да.
Слово упало между ними — тяжёлое, как камень.
— Да, — тихо повторила Соня. — Сделала специально. Перестала пить таблетки. Он не знал… точнее, не хотел знать. Мы никогда не обсуждали контрацепцию — это была моя зона ответственности.
— Почему?
— Потому что теряла его. — Она подняла глаза — сухие, без слёз. — Два года он обещал уйти от вас. Два года ждала. А потом поняла — не уйдёт. Никогда. И решила… — голос дрогнул. — Решила, что ребёнок всё изменит.
— Изменил?
— Нет. Он испугался. Сначала вроде радовался — или делал вид. А потом увидела в его глазах страх. Он не хотел этого ребёнка, да?
Марина вспомнила слова Лёши. «Хотел откупиться. Квартирой, деньгами — лишь бы исчезла».
— Не знаю, — солгала она.
— Знаете, — Соня горько усмехнулась. — Всё поняла по вашему лицу тогда, в кафе, когда показали переписку с его другом. Он хотел от меня избавиться. От нас обоих.
— Но он ехал к тебе той ночью.
— Чтобы уговорить на аборт. Или на деньги. Или на что угодно — лишь бы исчезла.
Марина молчала. В голове не укладывалось — столько слоёв лжи, столько версий правды. Каждый новый осколок не прояснял картину, а делал её ещё мутнее.
— Почему не сказала раньше? — спросила она.
— Боялась. Что выгоните. Что будете презирать ещё больше.
— Я не презираю тебя.
— Но должны, — Соня смотрела ей в глаза. — Я совершила подлость. Не только по отношению к вам — к нему тоже. Он не просил этого ребёнка. Не хотел. Я заставила.
— Нельзя заставить мужчину завести ребёнка.
— Можно. Если он не думает головой.
Марина встала. Подошла к окну. Луна была тонкой — молодой месяц, едва различимый на фоне городских огней.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Я тебя понимаю. Если бы могла забеременеть — тоже за него цеплялась бы. Любыми способами. Потому что любила. Потому что боялась потерять.
— Вы меня прощаете?
— Нет, — Марина повернулась. — Но перестаю осуждать. Мы все делали глупости. Все цеплялись за человека, который того не стоил. Ты по-своему, я по-своему.
Соня молчала. Наконец по щекам потекли слёзы — тихо, беззвучно.
— Серёжа ни в чём не виноват, — сказала Марина. — Как бы он ни появился на свет — невиновен. И заслуживает нормальной жизни. С бабушкой, которая будет любить. С… — запнулась. — С людьми, которые о нём позаботятся.
— А ты? — прошептала Соня. — Ты будешь среди этих людей?
Долгая пауза. За окном гудел город — машины, голоса, музыка из соседнего двора.
— Не знаю, — честно сказала Марина. — Пока не знаю. Но я здесь. И никуда не уйду.
Она вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. Прошла в спальню, легла на кровать.
Трещины. Везде трещины. В её жизни, в её душе, в отношениях с людьми. Одни затягивались, другие разрастались. И невозможно было понять, что останется, когда всё закончится.
Целое? Или только осколки?
