Глава 12
Лариса позвонила Семёнову в половине седьмого.
Он ответил сразу — видимо, тоже не спал.
— Тимур пропал, — сказала она без предисловий. — Мне звонила его мать.
— Знаю. Она и мне звонила в пять утра. — Голос Семёнова был хриплым от недосыпа. — Я уже поднял своих людей. Проверяем вокзалы, аэропорты. Пока ничего.
— Вы думаете, он сбежал?
— Возможно. А возможно… — Семёнов не договорил.
— Что?
— Его машина. Белый «Фольксваген». Стоит у дома, никуда не уезжала. Если бы он сбежал, то взял бы машину, логично?
Лариса похолодела.
— То есть он ушёл пешком.
— Или его увезли. Или… — снова пауза, — или он не собирался уходить далеко.
— Вы думаете, он мог…
— Я ничего не думаю. Я ищу, — вздохнул Семёнов. — Вы едете в суд?
— Да.
— Я тоже буду. Посмотрим, что скажет прокурор. Если данные с камер подтвердятся — это всё меняет.
— Даже если Тимура не найдут?
— Даже так. Побег — косвенное признание вины. Судья это учтёт.
Лариса положила трубку. Руки дрожали — не от холода.
Тимур пропал. Вчера он признался ей в убийстве, сказал: «Я подумаю» — и исчез.
Что он надумал?
Дорога до суда показалась бесконечной.
Лариса сидела в метро, глядя в тёмное окно, и перебирала варианты. Тимур сбежал. Тимур покончил с собой. Тимура похитили — но кто, зачем? Тимур прячется, собираясь с духом. Тимур…
Она не знала. Не могла знать.
На «Новослободской» её затошнило — то ли от нервов, то ли от духоты. Она вышла на платформу, отдышалась, поехала дальше.
К зданию суда подошла без четверти десять. Народу было больше обычного — журналисты толпились у входа, переговариваясь, проверяя камеры. Слух о пропавшем брате обвиняемого уже просочился?
Лариса увидела Семёнова у колонны. Он выглядел скверно — небритый, с красными глазами.
— Новости?
— Никаких. — Он покачал головой. — Тимура не нашли. Мать в истерике, отвезли в больницу. Полиция официально объявила в розыск — час назад.
— А камеры? Прокуратура проверила?
— Проверила. — Семёнов посмотрел на неё. — Подтвердилось. Машина Тимура была у дома Храмова в вечер убийства. Два с половиной часа.
Лариса выдохнула.
— Это же…
— Это улика. Серьёзная. Костров уже знает. Вопрос — что он с этим сделает.
— Попросит отложить приговор?
— Должен. По логике — должен. Но… — Семёнов скривился, — я видел, как он разговаривал с адвокатом Белозёровой. Она давит. Хочет закончить дело сегодня. Боится, что отсрочка всё усложнит.
— Для кого усложнит?
— Для неё. Если выяснится, что её клиент невиновен — это скандал. Она защищала человека, который признался в чужом преступлении. Не заметила, не проверила.
Лариса молчала. Всё было так сложно. Так запутанно.
— Идёмте, — сказал Семёнов. — Скоро начнётся.
В зале было душно и тесно.
Все места были заняты — журналистами, зеваками, людьми в штатском, которых Лариса раньше не видела. Ирина Васильева сидела в третьем ряду и кивнула ей.
Место Тимура было свободно.
Лариса нашла себе уголок в предпоследнем ряду. Достала блокнот — по привычке, хотя записывать, возможно, было нечего.
Ввели Руслана.
Он шёл медленнее обычного. Лицо серое, глаза запали. Когда его усадили на скамью, он поднял голову и обвёл взглядом зал.
Искал Тимура.
Не нашёл.
Лариса увидела, как изменилось его лицо. Тревога. Страх. Он не знал, что брат пропал, — откуда ему было знать, находясь в камере? Но он почувствовал, что что-то не так.
Эльвира-переводчица заняла своё место. Лариса смотрела на неё с новым чувством — знала ли она? Была ли она в сговоре или просто проявила небрежность?
Вошёл судья Громов, все встали. Он выглядел мрачнее обычного — тяжёлые мешки под глазами, сжатые губы.
— Прошу садиться. — Он раскрыл папку. — Прежде чем суд перейдёт к оглашению приговора, у прокуратуры есть заявление.
Костров встал. Лицо непроницаемое, но в глазах — что-то новое. Азарт?
— Ваша честь, прокуратура просит отложить вынесение приговора в связи с новыми обстоятельствами.
В зале зашелестели.
— Какими обстоятельствами? — спросил Громов.
— Ночью была проведена проверка данных с видеокамер на маршруте от магазина «Пятёрочка» на Ленинском проспекте до дома потерпевшего. Установлено, что автомобиль свидетеля Тимура Галимова находился в непосредственной близости от места преступления в период с 19:03 до 21:32 18 сентября — то есть в предполагаемое время убийства.
Тишина. Абсолютная.
Затем — взрыв. Журналисты зашумели, защелкали камеры. Белозёрова вскочила:
— Возражаю! Эти данные не были представлены в ходе процесса! Защита не имела возможности их изучить!
— Данные поступили в прокуратуру вчера вечером, — ответил Костров. — Проверка завершена сегодня в пять утра.
— На основании анонимного доноса! Это недопустимое доказательство!
— Донос был проверен и подтверждён официальными источниками, — Костро́в повернулся к судье. — Кроме того, ваша честь, свидетель Тимур Галимов со вчерашнего вечера находится в розыске. Он покинул дом и не выходит на связь.
Новый всплеск шума. Громов стукнул молотком.
— Тишина! — Он обвёл зал тяжёлым взглядом. — Я сказал — тишина!
Шум стих.
Лариса смотрела на Руслана. Он сидел неподвижно, но его лицо… его лицо изменилось. Он понял. Понял, что Тимур исчез. Понял, что данные всплыли. Понял, что всё рушится.
Его руки дрогнули. Он хотел что-то сказать — показать жестами, — но остановился. Сжал кулаки. Опустил голову.
— Суд удаляется на совещание, — объявил Громов. — Перерыв тридцать минут.
Он встал и вышел.
Тридцать минут растянулись в вечность.
Лариса вышла в коридор — в зале было невозможно дышать. Журналисты осаждали Костров и Белозёрову, те отмахивались, уходили от вопросов. Семёнов стоял у окна, говорил по телефону.
— Что-то есть? — спросила она, когда он закончил.
— Может быть. — Он убрал телефон. — Мои люди проверяют мосты.
— Мосты?
— Крымский, Большой Каменный, Патриарший. Места, куда идут… — он не договорил.
Лариса почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Вы думаете, он…
— Не знаю. Но если он не сбежал — это самый вероятный вариант.
Она прислонилась к стене. Ноги не держали.
Тимур на мосту. Тимур, который вчера смотрел на неё и говорил: «Я хотел, чтобы кто-то знал правду». Как прощание. Как исповедь.
— Это моя вина, — прошептала она.
— Что?
— Я загнала его в угол. Жалоба, камеры, всё это… Он понял, что выхода нет.
— Лариса, — Семёнов взял её за плечи, — послушайте меня. Вы не загоняли его в угол. Он сам загнал себя в угол, когда позволил брату сесть за его преступление. Вы просто… включили свет.
— И он не выдержал.
— Если не выдержал — это его выбор. Не ваш.
Она молчала. Слова не помогали.
— Пойдёмте, — Семёнов кивнул на дверь зала. — Кажется, начинается.
Судья вернулся ровно через тридцать минут.
Выражение его лица было странным — Лариса не могла понять, что он чувствует. Усталость? Раздражение? Что-то ещё?
— Суд рассмотрел ходатайство прокуратуры, — объявил Громов. — Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, а также исчезновение ключевого свидетеля, суд принимает решение…
Он замолчал.
В этот момент дверь зала открылась.
Все обернулись.
На пороге стоял Тимур Галимов.
Бледный как смерть, в мятой одежде, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Целый.
В руке он держал листок бумаги.
— Ваша честь, — сказал он хриплым голосом. — Я хочу сделать заявление.
Зал взорвался. Журналисты вскочили, защелкали камеры, кто-то выкрикнул вопрос. Громов ударил молотком, требуя тишины.
— Пристав, — приказал он. — Обеспечьте порядок.
Два пристава оттеснили журналистов. Тимур прошёл вперёд — медленно, как сомнамбула. Остановился перед судейским столом.
Руслан смотрел на него. Лариса видела его лицо — на нём был ужас. Чистый ужас.
Он понял, что сейчас произойдёт.
Его руки дёрнулись — он хотел что-то показать, сказать, остановить. Но конвоир придержал его за плечо.
— Тимур Маратович Галимов, — сказал судья. — Вы понимаете, что находитесь в зале суда?
— Да.
— Вы понимаете, что любые ваши слова могут быть использованы против вас?
— Да, — Тимур поднял листок. — Я написал признание. От руки. Хочу зачитать его суду.
Тишина.
Громов медленно кивнул.
— Зачитывайте.
Тимур развернул листок. Руки дрожали так, что бумага тряслась.
— Я, Тимур Маратович Галимов, признаю, что восемнадцатого сентября две тысячи двадцать четвёртого года совершил убийство Виктора Сергеевича Храмова…
Руслан закрыл лицо руками.
Лариса смотрела на Тимура и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
Он всё-таки это сделал.
Он признался.
