Виктор не спал. Всю ночь он прислушивался к шагам за дверью, к кашлю в соседних палатах, к завыванию ветра в вентиляции. Каждое скрипение половиц казалось ему предвестником конца. Память подсовывала обрывки разговора с Савостиным, и каждое слово следователя жалило, как осиный рой. «Её уже нет… отработанный материал… в лесополосе закопает». Виктор гнал эти мысли, кусал губы до крови, шептал в темноту молитвы, которые знал наполовину, но легче не становилось.
Плечо горело. Боль стала тупой, грызущей, она словно пустила корни глубоко под лопатку. Рука онемела, пальцы казались чужими, холодными.
Около десяти часов дверь скрипнула. Виктор напрягся, здоровой рукой инстинктивно вцепившись в край матраса. Но в палату вошел не Савостин и не санитары со шприцами.
Первым в проеме показался Валентин Степанович Земцов. Прокурор города, старый знакомый Виктора. Лицо его, обычно волевое и спокойное, сейчас казалось серым и каким-то обмякшим.
Следом за ним, почти втискиваясь в узкий проем, зашли двое. Саня Борода и Серега Лом. Коллеги Виктора, мужики, с которыми он прошел не одну тысячу километров по разбитым союзным трассам. Борода, огромный, заросший густой щетиной, в своей вечной засаленной куртке-аляске, мял в руках вязаную шапку. Лом со шрамом через всю щеку, смотрел в пол, и желваки на его скулах ходили ходуном.
В палате сразу стало тесно и холодно. От мужиков пахло морозом, бензином и дешевым табаком.
— Ну, здорово, Витька… — первым подал голос Земцов. Он прошел к кровати, но сесть на табурет не решился, так и остался стоять, возвышаясь над Виктором.
— Здорово, Валентин Степанович, — выдохнул Виктор. Сердце в груди начало разгоняться, предчувствуя недоброе. — Мужики… вы как здесь?
Борода только кивнул, не поднимая глаз. Лом промолчал, продолжая изучать трещины на линолеуме.
— Да вот, решили зайти, — Земцов начал расстегивать пальто, но пальцы его явно не слушались. — Узнали вчера поздно уже. Борис Игнатьевич говорит, ты молодцом, выкарабкался. Операция сложная была, крови много потерял, но ты ж у нас кремень, Вить.
Земцов говорил быстро, сбивчиво, и это было на него совсем не похоже. Прокурор всегда славился своей немногословностью и тяжелым, давящим взглядом. Сейчас он словно пытался заполнить тишину любыми словами, лишь бы они не кончались.
— Ты как сам? Кушаешь? Кашу ихнюю ел? — продолжал он, оглядывая тумбочку. — Мы тут передачку собрали… Саня, где пакет?
Борода молча протянул пластиковый пакет, в котором угадывались очертания апельсинов и пачка печенья. Положил на край кровати и тут же отдернул руку, словно обжегся.
— Ешь, Витя. Витамины сейчас — первое дело, — Земцов зачем-то поправил воротник пальто. — Я с главврачом переговорил, тебя в обиду не дадут. Савостин приходил, я знаю. Ты на него не обижайся, у него работа такая — всех подозревать. Время сейчас паскудное, закон что дышло… Но мы-то тебя знаем. Разберемся. Всё будет путем.
Виктор смотрел на них, и внутри у него всё леденело. Он видел, как Саня Борода сжимает шапку так, что костяшки побелели. Видел, как Серега Лом до боли закусил губу.
— Валентин… — перебил его Виктор. Голос был тихим, но в нем прорезалась сталь. — Перестань.
Земцов осекся на полуслове. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но только шумно выдохнул.
— Ты мне зубы не заговаривай, — Виктор попытался приподняться, игнорируя вспышку боли в плече. — Я не пацан зеленый. Что случилось? Где Ольга?
Земцов отвел взгляд к окну, где за стеклом кружился серый снег.
— Вить, ну ты чего… — начал он снова, вкладывая в голос фальшивую бодрость. — Найдем. Город-то маленький, все под колпаком. Сейчас по всем адресам пройдемся, Глеба этого к ногтю прижмем. Ты главное лежи, поправляйся. Тебе силы нужны будут…
— Да какая, нахрен, каша?! Какое поправляйся?! — вдруг взревел Серега Лом. Его голос, хриплый и надрывный, ударил по стенам палаты, как выстрел.
Он шагнул вперед, оттолкнув Земцова плечом. Лицо Лома было багровым, глаза лихорадочно блестели.
— Степаныч, хорош комедию ломать! — крикнул он прокурору. — Ты посмотри на него! Он же не дурак! Ты его за идиота держишь?!
— Серега, прикуси язык! — Борода попытался схватить его за плечо, но Лом вырвался.
— Не буду я кусать! — Лом повернулся к Виктору. Его всего трясло, руки ходили ходуном. — Витя… Витька, брат…
Виктор замер. Он чувствовал, как мир вокруг начинает медленно рассыпаться. Звуки стали глухими, как под водой. Он видел, как открывается рот Сереги, как дрожит шрам на его щеке.
— Не томи, Серега, — прошептал Виктор. — Говори как есть.
Земцов закрыл лицо рукой и медленно опустился на колченогий табурет. Он больше не был важным прокурором. Просто старый, уставший человек, который принес черную весть.
Лом сглотнул, в его глазах блеснули слезы. Он опустился на корточки рядом с кроватью Виктора, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Оля… Оля нашлась, Вить.
Виктор почувствовал, как сердце на мгновение остановилось, а потом забилось в бешеном, рваном ритме.
— Где она? В какой больнице? Я сейчас… я встану…
— Нет, Витя, — Лом шмыгнул носом и вытер лицо рукавом куртки. — Ночью это было. Часа в три. Соседи твоис третьего этажа, услышали что-то. Подумали — петарды пацаны взрывают. А потом Михалыч вышел покурить на площадку…
Лом замолчал, не в силах продолжать. Борода за спиной у него глухо зарыдал, закрыв лицо огромными ладонями. Его мощные плечи вздрагивали.
— Она прямо у дверей лежала, Вить, — тихо, почти шепотом закончил за него Земцов. Он не смотрел на Виктора. — Прямо на коврике твоем. Привезли её туда и… в упор. Две пули. Одна в грудь, вторая… вторая в голову. Чтобы наверняка.
В палате воцарилась такая тишина, что было слышно, как капает жидкость в капельнице. Кап. Кап. Кап. Каждая капля — как удар молота по наковальне.
Виктор смотрел перед собой. Он не видел ни Лома, ни Земцова, ни облупившихся стен. Он видел свою дверь. Обитую дешевым дерматином, с косо прибитым номером «42». Видел Ольгу. Как она возвращается с работы, как копается в сумочке, разыскивая ключи. Как улыбается ему, открывая дверь…
И вот она там лежит. На холодном цементе. В своем сером пуховике, который он купил ей на несколько лет годовщину. Лежит одна, в пустом подъезде…
— У дверей… — повторил Виктор. Голос его был сухим, безжизненным, как шелест опавшей листвы. — Она домой хотела, наверное. Ключи не нашла…
— Витя… — Лом потянулся, чтобы коснуться его руки. — Вить, мы их найдем. Клянусь тебе всеми святыми, мы этого Глеба из-под земли достанем и по кускам резать будем!
Виктор не слышал его. Внутри него что-то лопнуло. Не так, как лопается струна — со звоном. А так, как рушится старый дом: с глухим рокотом, поднимая тучи удушливой пыли.
Сначала пришел холод. Такой лютый, что зубы начали выбивать дробь. А потом — огонь.
— О-о-о-о… — низкий, утробный стон вырвался из его груди.
Это был звук не человеческий, а звериный. Звук раненого волка, попавшего в капкан. Виктор рванулся на кровати. Дикая боль в плече, которая еще секунду назад казалась невыносимой, вдруг исчезла. Он её просто не почувствовал.
— Витя, лежи! — крикнул Земцов, вскакивая. — Убьешься!
— Пустите! — взвыл Виктор. Он дернул правую руку, вырывая иглу капельницы. Прозрачная трубка хлестнула по воздуху, разбрызгивая лекарство. Из вены тут же брызнула густая, темная кровь, заливая белую простыню. — Пустите меня к ней! Оля! Оля-а-а!
Он пытался сбросить одеяло, ноги запутались в простынях. Лом и Борода навалились на него, пытаясь прижать к матрасу.
— Витя, тихо! Тихо, брат! — орал Борода, придавливая его своим весом. — Ничем ты ей сейчас не поможешь! Витя!
— С..и! — Виктор бился в их руках с силой, которой у него быть не могло. — Твари! Прямо у двери! За что?! За что?! Она же меня ждала! Оля-а-а-а!
Крик перешел в надрывный, захлебывающийся вой. Виктор выгибался дугой, его лицо побагровело, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть. Он не чувствовал, как швы на плече расходятся, как свежая кровь начинает пропитывать бинты, превращая их в алое месиво.
В палату влетели медсестра Люда и Борис Игнатьевич.
— Что здесь происходит?! — рявкнул врач. — А ну, отошли от него! Люда, быстро реланиум! Двойную дозу!
— Оля… — Виктор вдруг обмяк в руках друзей. Его взгляд стал мутным, блуждающим. — Она же… она же просила меня не ехать. «Витя, — говорила, — не надо. Сердце ноет». А я… я за деньгами погнался. За ящиками этими с..ными…
Он замолчал на секунду, а потом в палате раздался такой страшный, в голос, рыдающий звук, что медсестра Люда выронила шприц и закрыла рот ладонью.
Это были не просто слезы. Виктор плакал всем телом. Из него выходил весь тот ужас, который он копил с момента, когда Штырь сел в кабину. Вся та безнадега, весь холод сорок второго километра. Он рыдал навзрыд, по-бабьи, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая здоровую руку к лицу.
— Господи… за что… — шептал Борода, отворачиваясь к стене. По его заросшей щеке тоже катилась слеза.
Лом сидел на полу, обхватив голову руками. Земцов стоял у окна, сжимая портфель так, что кожа на нем трещала. Он видел много трупов за свою карьеру. Видел искореженные тела, видел жертв пыток. Но этот звук — плач разрушающейся мужской души — был страшнее всего.
Врач подошел к Виктору, ловко вколол лекарство в бедро через одеяло.
— Уходите, мужики, — тихо сказал Борис Игнатьевич. — Уходите. Ему сейчас никто не поможет. Только забытье.
Земцов молча кивнул. Он взял Лома за плечо, помогая тому встать.
— Пойдемте. Нам еще к следователю заезжать. И… похороны надо организовывать. Витька-то не скоро выйдет.
Они потянулись к выходу, стараясь не смотреть на кровать.
Виктор лежал, уставившись в потолок. Лекарство начало действовать, мысли стали путаться, превращаясь в серый кисель. Но сквозь этот туман он всё равно видел её. Лежащую на коврике. С закрытыми глазами. Будто она просто уснула, не дождавшись его с рейса.
— Прости меня, Оля… — прошептал он в последний раз перед тем, как тьма накрыла его. — Прости…
***
Боль в плече никуда не ушла, она просто сменила тактику. Теперь она не вспыхивала ослепительным пламенем, а ворочалась внутри тяжелым, тупым зверем, грызущим кость. Но по сравнению с той дырой, что образовалась у Виктора в груди, эта физическая мука казалась почти благом. Она давала ощущение реальности, не позволяла окончательно провалиться в серый туман, где на пороге квартиры №42 вечно лежала женщина в сером пальто.
Утром, когда сизый рассвет едва тронул замерзшие окна палаты, Виктор сел на кровати. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он долго сидел, вцепившись здоровой рукой в железную дужку спинки, пережидая, пока мир перестанет вращаться.
В коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и вошла медсестра Люда. Она несла лоток с капельницей, но, увидев Виктора, замерла. Он уже не был тем беспомощным куском мяса, которого привезли два дня назад. Он стоял у окна, с трудом натягивая свитер через голову. Левая рука бессильно висела, бинты под свитером надулись неровным комом.
— Витенька, ты что же это? — шепнула она, выронив ватный шарик. — Тебе же лежать надо… Борис Игнатьич увидит — убьет и меня, и тебя. Ты же кровью изойдешь, швы-то свежие!
Виктор повернул к ней лицо. Люда невольно отшатнулась. Это было лицо мертвеца с живыми, горящими глазами.
— Мне надо её похоронить, Люда, — сказал он. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. — Понимаешь? Сама она не похоронится.
— Да куда ты пойдешь-то такой? — она подбежала к нему, попыталась взять за руку, но он мягко, но непреклонно отодвинул её. — У тебя же жар, ты бледный как полотно! Погоди, я доктора кликну…
— Не надо доктора, — Виктор нашел свою куртку, брошенную в углу. Она была в бурых пятнах, одно плечо разорвано. — Он человек умный, поймет. А если не поймет — не удержит.
Люда смотрела на него, и в её глазах стояли слезы. Она знала всё. В маленьком городке новости из морга разлетаются быстрее, чем утренняя газета. Она видела вчера прокурора, видела мужиков, слышала тот страшный вой, от которого у всей смены волосы дыбом встали.
— Постой, — она метнулась к шкафчику, выхватила несколько упаковок таблеток и сунула ему в карман. — Вот, это обезболивающее. Сильное. Пить по одной, если совсем невмоготу будет. И… вот еще.
Она достала из кармана халата пачку «Беломора» и коробок спичек.
— Мужики в курилке оставили. Тебе сейчас… пригодится.
Виктор кивнул. Слово «спасибо» застряло где-то в гортани. Он просто коснулся её плеча и вышел в коридор.
Врачи его видели. Борис Игнатьевич стоял у поста, подписывая какие-то обходные листы. Он поднял голову, посмотрел на Виктора, идущего по стенке, цепляющегося правой рукой за перила. Хирург долго смотрел ему в глаза. Виктор ждал крика, запрета, вызова санитаров. Но Борис Игнатьевич только тяжело вздохнул и опустил взгляд обратно в бумаги.
— Под свою ответственность, водитель, — негромко бросил он вслед. — Если швы лопнут — в морг не возвращайся, там и так мест нет.
Виктор вышел на крыльцо. Ледяной воздух ударил в лицо, заставляя легкие сжаться. Город встретил его привычной серостью: разбитый асфальт, грязные сугробы, понурые люди в одинаковых пуховиках. Девяностые не знали жалости к живым, а к мертвым и подавно.
