Очередное февральское утро не принесло облегчения. Оно не вошло в комнату, а вползло — серой, липкой мглой, которая, казалось, сочилась прямо сквозь щели в рассохшихся оконных рамах. Холод в квартире был застоявшимся, тяжелым. Виктор очнулся на диване, не раздеваясь, прямо в куртке. Сознание возвращалось рывками, вместе с накатывающей тошнотой и тупой, пульсирующей болью, которая теперь владела всем его телом.
Он попытался пошевелиться, и из груди вырвался невольный хрип. Тело превратилось в одну сплошную гематому. Каждый вдох отзывался резью в ребрах — казалось, там, внутри, ворочаются битые стекла. Разбитая скула распухла настолько, что левый глаз почти не открывался, превратившись в узкую щелочку, сквозь которую мир виделся мутным и перекошенным.
Попытка опереться на левую руку закончилась тем, что Виктор едва не провалился обратно в беспамятство. Вспышка боли в раненом плече была такой острой, что в глазах посыпались искры. «Быки» в «Якоре» знали свое дело. Они не просто били, они методично вминали его в бетон, целясь именно туда, где под бинтами еще не затянулось пулевое отверстие.
Виктор лежал, уставившись в потолок, на котором от сырости расплылось пятно, похожее на карту какого-то чужого, враждебного материка. Вчерашний провал в кабаке Мирона выжег в нем последние остатки надежды на то, что всё решится быстро, по-человечески, если в этом городе вообще осталось что-то человеческое. Марат, этот лощеный подонок в кашемировом пальто, пахнущий дорогим парфюмом и чужой кровью, был прав. Для них, для вершителей судеб в кожаных куртках и «Мерседесах», Виктор был шелупонью. Мусором, который случайно прилип к подошве и который нужно просто стряхнуть.
Седой не обманул — его действительно подлатали в какой-то полулегальной каморке, обкололи обезболивающим и выкинули на улицу. Но координат Мирона так и не дали. Велели ждать, когда «хозяин» сам выйдет на связь. А ждать было нельзя. Время утекало сквозь пальцы, как ледяная февральская крупа. Каждая минута промедления давала Глебу шанс зарыться еще глубже, подчистить следы или ударить снова.
Дверь в комнату тихо скрипнула. Виктор напрягся, рука инстинктивно дернулась к поясу, но там было пусто. В проеме показалась Олеся. Она была в мамином старом халате, который был ей велик и висел мешком, делая её совсем хрупкой и беззащитной.
— Папа, ты встал? — шепотом спросила она, не решаясь войти.
Она сделала шаг в комнату, свет из коридора упал на лицо Виктора, и девочка замерла, прикрыв рот ладонью. Глаза её расширились, в них мгновенно налился ужас.
— О господи… Папа, кто это тебя так?
Виктор, преодолевая тошноту, с трудом сел, придерживая левую руку правой. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом где-то в позвоночнике. Во рту стоял стойкий, противный вкус железа.
— Тише ты, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться, но разбитая губа тут же лопнула, и по подбородку потекла горячая струйка. — Нормально всё. Споткнулся я, Лесь. Темно в порту было, фонари не горят… На бордюр налетел. Не бери в голову.
Олеся подошла ближе, опустилась на колени перед диваном. В её глазах, больших и испуганных, мгновенно вскипели слезы. Она потянулась было рукой к его щеке, но в последний момент отдернула пальцы, словно боясь причинить ещё большую боль.
— На бордюр… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Папа, у тебя всё лицо синее. Один глаз совсем не видит, да? И куртка вся в пыли, в крови… Ты же только из больницы! Тебе лежать надо, а ты…
Она вдруг уткнулась лбом в его колено и не выдержала — разрыдалась. Глухо, надрывно, содрогаясь всем своим худеньким телом. Виктор почувствовал, как сквозь плотную ткань брюк просачивается тепло её слез. В груди что-то болезненно сжалось, перекрывая даже тупую боль в сломанных ребрах.
— Леська, ну ты чего… Ну перестань, — он попытался погладить её по голове правой рукой, но пальцы слушались плохо, были негнущимися и холодными. — Живой я. Слышишь? Кости целы, остальное заживет. Как на собаке заживет, честное слово.
— Не заживет! — она вскинула голову, размазывая слезы по щекам. — Папа, хватит! Прошу тебя, остановись. Мамы нет… Теперь ты… Ты хочешь, чтобы мы совсем одни остались? Пожалуйста, давай уедем! Прямо сегодня, сейчас! Денег на билеты наскребем, я заначку мамину нашла в шкатулке. Уедем к бабушке в деревню, под Борисов. Там лес, там тихо, там нас никто не найдет. Заберем пацанов из садика и пропадем. Все про нас забудут, Глеб этот проклятый забудет… Ему же груз нужен был, он его получил! Зачем мы ему теперь?
Виктор посмотрел на дочь. Сквозь мутную пелену в левом глазу он видел её лицо — бледное, осунувшееся, с красными от слез веками. Она была так похожа на Ольгу в этом тусклом утреннем свете, что у него на мгновение перехватило дыхание. Те же упрямые прядки волос, тот же излом бровей. Казалось, сама Ольга смотрит на него сейчас её глазами, умоляя бросить всё и бежать.
— Он не забудет, Лесь, — тихо, но твердо произнес он, и в его голосе прорезался металл. — Такие, как он, не забывают. Они не люди, дочка. Они как волки — если кровь почуяли, если поняли, что можно безнаказанно рвать, они будут идти до конца. Если я его сейчас не остановлю, если дам ему почувствовать, что он победил… он нас везде найдет. И в деревне под Борисовом, и под землей. Он будет знать, что я — свидетель. А свидетелей они не оставляют. Ты хочешь всю жизнь оглядываться на каждый шорох? Хоть за пацанов подумай.
Олеся замолчала, только плечи её продолжали мелко вздрагивать. Она понимала, что отец прав, но принять эту правду, пахнущую новой кровью, не могла.
— Иди на кухню, дочка, — Виктор сцепил зубы, стараясь не застонать, когда вставал с дивана. — Поставь чайник. Собери пацанов, скажи им, что папа просто сильно устал на работе. Я сейчас умоюсь и приду. Нам… нам силы нужны. Всем.
Он побрел в ванную, опираясь рукой о стену. Коридор казался бесконечным, пол уходил из-под ног, как палуба в шторм. Виктор заперся и долго стоял под струей ледяной воды, подставив под неё разбитое лицо. Холод обжигал, вырывая из оцепенения. Он смывал грязь, засохшую сукровицу и тот липкий страх, который пытался прорасти внутри после вчерашнего унижения в порту.
В треснувшем зеркале над раковиной на него смотрело чудовище. Один глаз заплыл багровой гематомой, скула разворочена, губы превратились в бесформенное месиво. Но взгляд… взгляд остался прежним. Глубоким, холодным и абсолютно пустым. В этом взгляде больше не было места сомнениям. Там осталась только цель.
Он вытерся полотенцем — старым, махровым, которое ещё пахло духами Ольги. Этот легкий, едва уловимый аромат цветочного мыла и ландышей ударил в нос сильнее любого аммиака. Виктор на мгновение зажмурился, вцепившись пальцами в край раковины. Сердце предательски ухнуло вниз, и на секунду ему захотелось просто лечь на холодный кафель и не вставать. Никогда.
***
До прокуратуры он добирался пешком. Денег почти не осталось — те крохи, что лежали в кухонном ящике, нужно было оставить Олесе на хлеб и молоко для мальчишек. Тратить последнее на трамвай или автобус казалось верхом расточительства.
Город жил своей суетливой, равнодушной жизнью. Февраль доживал последние дни, и под ногами хлюпала грязная каша из снега, соли и мазута. Мимо с надрывным воем пролетали иномарки с наглухо затонированными стеклами — хозяева новой жизни спешили по своим темным делам. На тротуарах теснились челноки в безразмерных пуховиках, тащившие огромные полосатые сумки-баулы, набитые турецким тряпьем. У ларьков, обклеенных пестрой рекламой, кучковались подозрительные личности в спортивных костюмах «Адидас», сплевывая шелуху от семечек прямо под ноги прохожим.
Девяностые доедали остатки совести этого города. В воздухе пахло гарью, дешевым бензином и безнадегой. Виктор шел, низко опустив голову, стараясь не привлекать внимания. Плечо ныло при каждом шаге, а ребра отзывались тупой болью, но он упорно переставлял ноги, меряя расстояние до цели.
Здание прокуратуры — старое, массивное, сталинской постройки — выглядело на фоне общего развала на удивление крепким. Облупившиеся колонны и облезлый фасад не могли скрыть былого имперского величия. Внутри встретил тяжелый, застоявшийся запах хлорки, старой бумаги и дешевого табака.
На входе, за пыльной стеклянной перегородкой, дежурил сержант. У него были заспанные, мутные глаза человека, который слишком долго ждет конца смены.
— Куда? — лениво бросил он, даже не подняв головы от сканворда.
— К Земцову. Валентину Степановичу, — Виктор остановился у вертушки, тяжело дыша.
Сержант медленно поднял взгляд. Оглядел Виктора с ног до ног: разбитая рожа, грязная куртка со следами крови, дикий, лихорадочный взгляд. Милиционер поморщился, как от зубной боли.
— Слышь, пострадавший, тебе дверью ошиблись. Дежурка в горотделе, через два квартала. Там заявы принимают. А Валентин Степаныч по пустякам не принимает, у него график. Запись на следующую неделю через канцелярию. Давай, вали отсюда, не копти небо.
— Скажи ему: Виктор пришел. Водитель Смирнов, — Виктор шагнул вплотную к стеклу. — Он поймет.
— Слышь, ты, водила… Тебе на каком языке сказать? — сержант начал закипать, он наполовину поднялся со своего стула, рука его непроизвольно легла на кобуру. — Сказал же — иди в отдел! Там таких, как ты, полная приемная.
Виктор не отступил. Он наклонился к самому окошку, и сержант вдруг замер. В глазах избитого мужика было столько тихой, концентрированной ярости, столько черной, выжженной пустоты, что милиционер невольно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не был взгляд обычного просителя или пьяного дебошира. Так смотрят люди, которые уже перешли черту, за которой нет страха.
— Позвони ему, сержант, — негромко, почти ласково произнес Виктор. — Просто набери номер. Если он не захочет меня видеть, я уйду сам. Слова не скажу.
Милиционер нервно сглотнул, покосился на внутренний телефон.
— Ладно, — буркнул он, отводя глаза. — Сядь вон на лавку. Пыль не поднимай. Позвоню сейчас, так и быть.
Прошло полчаса. Потом еще полчаса. Люди в серых костюмах, с кожаными папками под мышкой, проходили мимо, брезгливо оглядывая избитого мужика, забившегося в угол жесткой деревянной скамьи. Для них он был элементом пейзажа, деталью криминальной хроники, не заслуживающей внимания. Виктор сидел неподвижно, закрыв глаза. Боль в плече стала какой-то отстраненной, будто она принадлежала кому-то другому.
Наконец сержант кивнул, нехотя отрываясь от телефона.
— Ладно, проходи. Повезло тебе, Степаныч сказал пропустить. Третий этаж, тридцать второй кабинет. Только это… без фокусов там. В коридоре камеры, если что — мигом в «обезьянник» улетишь.
***
Кабинет Земцова был классическим пристанищем советского чиновника, не успевшего перестроиться под новые времена. Тяжелые стеллажи, забитые папками-скоросшивателями, два сейфа в углу, на которых стопками лежали тома уголовных дел, и массивный дубовый стол, покрытый зеленым сукном. В воздухе стоял густой, почти осязаемый запах крепко заваренного чая и табака «Прима».
Валентин Степанович сидел за столом, обхватив голову руками. Когда дверь скрипнула и Виктор вошел, прокурор поднял глаза — и на мгновение дар речи потерял.
— Витя… Господи, — Земцов медленно поднялся, опираясь руками о стол. — Это что еще такое? Ты… тебя кто так отделал? Савостин, что ли, в ИВС сподобился? Решил-таки из тебя признание выбить силовыми методами?
— Здорово, Валентин, — Виктор присел на край стула, стараясь не тревожить ребра. — Нет, не Савостин. Это в порту. Решил к «своим» за помощью обратиться, да не признали. Решили, что я шелупонь лишняя.
Земцов быстро подошел к двери, запер её на засов и задернул плотные шторы на окнах. В кабинете сразу стало сумрачно, только настольная лампа под зеленым абажуром бросала круг яркого света на бумаги.
— Сумасшедший ты человек, Смирнов, — Земцов достал из шкафчика, спрятанного за томами кодексов, бутылку армянского коньяка и две пузатые рюмки. — Ты же только из-под ножа! Какие порты? Какие разборки? Тебе в койке лежать надо и молиться, что живой остался.
Он плеснул коричневой жидкости в рюмки и одну пододвинул Виктору.
— На, выпей. Тебе сейчас надо. Кровь разгонишь, авось и соображать яснее начнешь. А потом рассказывай. Всё рассказывай, Витя. Без утайки, как на духу…
