Глава 31
Виктор взял рюмку. Пальцы едва заметно подрагивали. Он выпил коньяк залпом, не почувствовав вкуса — только обжигающий огонь разлился по пищеводу, на мгновение притупляя ноющую боль в груди.
— Я всё знаю про рейс, Валентин Степаныч, — выдохнул он, глядя в дно пустой рюмки. — И про Штыря, и про груз. И про то, кто Глебу маршрут слил…
Земцов замер с рюмкой у самых губ. Его глаза за стеклами очков сузились.
— Савостин, — выдохнул Виктор, и это имя прозвучало в тишине кабинета как выстрел. — Это он в доле. Он ко мне в больницу вчера приходил, Степаныч. Не допрашивать приходил — угрожать. Глаза прятал, а сам шипел, как гадюка. Мол, если не заговорю — сгноит в камере, а если заговорю — Глеб Ольгу убьет. Он знал, Степаныч! Знал, что её уже нет, что они её на пороге пристрелили! Знал и издевался, мразь. Хотел, чтоб я товар ему сдал, понимаешь? Чтоб я сказал, где фура стоит, чтоб они её перепрятали, пока Мирон не добрался.
Прокурор молча выпил свой коньяк, сел обратно за стол. Руки его, обычно спокойные, теперь лихорадочно искали пачку патронов… то есть, сигарет. Он закурил, глубоко затянулся, и сизый дым медленно поплыл к потолку.
— Савостин… — негромко, будто пробуя имя на вкус, повторил Земцов. — Я ведь подозревал, Витя. Внутренним чутьем чуял. У него в последнее время доходы — совсем не по зарплате майора. «Девятку» новую купил, вишневую, в порту говорят, дачу строит в три этажа за городом. Но доказательств, Витя, у меня нет. Ноль. Глеб город купил. И суд, и управу, и половину моей конторы. Куда ни ткнись — везде его люди или те, кто его боится больше, чем бога.
— Мне не нужны суды, Степаныч, — Виктор подался вперед,. Его изуродованное лицо сейчас казалось маской из какого-то жуткого фильма. — Мне плевать на Савостина и его дачу. И на твои протоколы плевать. Я хочу Глеба найти. Я хочу, чтобы он сдох. Лично. Понимаешь? Своими руками его задавлю. Каждую секунду, что он дышит, я чувствую, как земля под моими ногами горит.
Земцов вздрогнул, сигарета в его пальцах надломилась.
— Витя, ты что такое несешь? Опомнись! Ты — водитель, ты работяга, у тебя руки в мазуте, а не в крови. У тебя дети! Олеська, пацаны… О них ты подумал? Если ты сейчас Глеба пальцем тронешь — тебя либо его быки прямо там на куски порежут, либо мы тебя посадим. И не на год, Витя! В нынешней каше тебя под «вышку» подведут, Савостин рас постарается. Кто детей поднимать будет? Леська в шестнадцать лет матерью-одиночкой при двух братьях станет?
— А кто их сейчас защитит?! — Виктор вскочил, стул с грохотом отлетел к стене. — Ты? Закон твой дырявый? Глеб их матери лишил! Он её на пороге собственного дома пристрелил, как собаку шелудивую! Просто чтобы меня наказать, чтобы показать, кто здесь хозяин! Ты понимаешь это, Валентин?! Он переступил всё. Вообще всё. Нет больше никакого закона для него. И для меня тоже нет. Закон закончился на сорок втором километре!
— Витя, сядь… Сядь, прошу тебя, — Земцов подошел к нему, тяжело положил руки на плечи, заставляя опуститься обратно. — Мы работаем, поверь. Группу создали специальную, ОМОН из области подтянем. Мы его возьмем, обещаю тебе. По всем правилам, с понятыми, со следствием. Он надолго сядет, костей не соберет.
— Когда? — Виктор горько усмехнулся, глядя другу прямо в глаза. — Через год? Через два? Когда он еще десяток таких, как я, положит? Когда Олеська в школу ходить перестанет, потому что его «пехота» во дворе крутится? Не верю я в это, Степаныч. Не верю. Я в «Якорь» ходил вчера. К Мирону хотел пробиться. Думал, он поможет.
Земцов побледнел так, что стал цветом как его накрахмаленная рубашка. Он быстро отстранился, подошел к двери и еще раз проверил засов, словно за ним могли подслушивать призраки.
— К Мирону? Ты… ты совсем с ума сошел? Ты хоть понимаешь, кто это? Мирон — это не просто бандит, Витя. Это человек, который контролирует весь транзит через наш город, от леса до золота. У него руки по локоть в крови, но он умный, в отличие от Глеба. Он не светится, он в тени сидит, как паук. Что ты там делал, безумец?
— Хотел предложить ему сделку, — Виктор вытер пот со лба здоровой рукой. — Я знаю, где склад Глеба. Тот самый, основной, который ваша контора уже полгода найти не может. Я туда грузы возил. Трижды. Думал, фуры с запчастями, а там… там всё было.
Прокурор медленно опустился на край стола, глядя на Виктора как на сумасшедшего.
— Склад… — прошептал он. — Старый хладокомбинат в порту? Мы там всё перерыли, пусто.
— Нет, не хладокомбинат. Глеб не дурак. Это в промзоне, за старым кирпичным заводом, который в девяносто первом встал. Ангары, которые по документам числятся как база ГСМ «Транс-Ойла». Там всё, Степаныч. И оружие его, и бабки, и товар, что они у «цеховиков» отжали. Глеб там днюет и ночует, когда дело пахнет керосином. Там у него крепость.
Земцов долго молчал, глядя в окно на серый, занесенный снегом город. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы.
— Послушай меня, Виктор, — заговорил Земцов, не оборачиваясь. Голос его стал официальным, сухим. — Я тебя по-человечески прошу. Остановись. Дай мне эту информацию официально. Я оформлю анонимный донос, мы накроем их ночью. Сделаем всё по закону, под протокол…
— По закону не выйдет! — Виктор почти выплюнул эти слова. — Савостин их предупредит через пять минут после того, как ты свою бумагу подпишешь. Они уйдут, Степаныч! Уйдут, а я останусь один на один с их местью. И Олеся останется. Нет, Валентин Степаныч. Только один путь у меня остался. Последний.
— Какой? — Земцов медленно повернулся, глядя на друга с нескрывай опаской.
— Помоги мне выйти на Мирона. Лично. Марат, шестерка его, меня вчера на порог не пустил, «быки» его избили меня как собаку, потому что я для них никто. Мирон не знает, кто я и что я принес. Если он узнает про склад — он Глеба сам съест, без соли и перца. Им тесно в одном городе, Степаныч. Глеб — это бешеная собака, он Мирону бизнес портит, шум наводит. Помоги мне, Валентин. Ты же знаешь, где его найти по-настоящему. Не в кабаке для шелупони, а там, где он дела решает. Где его база?
Прокурор схватился за голову, начал мерить кабинет шагами. Его лицо исказилось от внутренней борьбы.
— Ты просишь меня, государственного обвинителя, советника юстиции, свести тебя с крупнейшим криминальным авторитетом области? — Земцов остановился перед Виктором, голос его дрожал. — Ты понимаешь, что это измена? Что я под статью иду вместе с тобой? Если это всплывет — меня не просто уволят. Меня закопают рядом с твоим Глебом!
— А когда Ольгу хоронили — это не измена была? — тихо, с какой-то страшной горечью спросил Виктор. — Когда ты на кладбище стоял, Степаныч, и глаза прятал, потому что сделать ничего не можешь?
Земцов замер. Плечи его поникли, он словно стал ниже ростом. Он медленно подошел к сейфу, крутанул диск замка. Дверца открылась с тяжелым стоном. Прокурор долго рылся в бумагах, достал какую-то папку без надписей, полистал её.
— Витя, — сказал он, не оборачиваясь. — Если ты это сделаешь, назад пути не будет. Мирон тебя использует и выкинет. Или Глеб убьет на подходе. В любом раскладе — ты труп. Для закона или для бандитов — неважно. Ты себя заживо хоронишь.
— Я уже мертв, Степаныч. Я умер на сорок втором километре, в той кабине. Сейчас по городу ходит только оболочка, которая хочет справедливости. Последней справедливости. Помоги мне. Ради детей моих. Если Глеба не будет — они смогут жить. Просто жить. А со мной или без меня — это уже второй вопрос.
Земцов тяжело вздохнул, достал из папки клочок бумаги и быстро, нервно набросал несколько строк карандашом.
— Слушай и не вздумай записывать, — прошептал он, подавшись к самому уху Виктора. — На окраине, за старым локомотивным депо, есть гаражный кооператив «Сигнал». Бокс номер сто четырнадцать. Там ремонтная мастерская, делают только иномарки, «Мерседесы» да «БМВ». Хозяина зовут Борис, по кличке Грач. Это человек Мирона, его связной. Через него идут все серьезные контакты. Скажи ему… скажи ему, что ты от «Степаныча из конторы». И что у тебя есть «предложение по дележке кирпичей». Он поймет.
Виктор взял бумажку, перечитал адрес, впитывая его в память. Каждая цифра казалась ему сейчас вехой на пути к спасению.
— Спасибо, Валентин. Я не забуду.
— Не за что, Витя. Я совершаю сейчас самое большое преступление в своей жизни. Но если я этого не сделаю… я тоже не смогу в зеркало смотреть. До конца дней своих буду видеть лицо Ольги.
Земцов подошел к сейфу снова. Поколебался секунду, а затем достал тяжелый сверток, обернутый в промасленную ветошь.
— На, — он вложил сверток в здоровую руку Виктора. — Это «Макаров». Изъятый, по документам проходит как уничтоженный три года назад. Обойма полная, запасная в комплекте. Только… молю тебя, Витя, не стреляй из него в городе. Пользуйся только в самом крайнем случае. Если поймают с ним — я тебе ничем не помогу.
Виктор развернул ветошь. Холод металла приятно обжег ладонь. Тяжелый, надежный ПМ. Это было то, чего ему не хватало, чтобы почувствовать себя снова человеком, а не жертвой.
— Детей береги, Степаныч, — Виктор сунул пистолет за пояс, прикрыв курткой. — Если я… если не выйдет. Саня Борода и Лом помогут, они мужики верные, но ты присмотри. Чтобы их в детдом не упекли, чтобы Савостин до них не добрался. Квартиру не дай отобрать.
— Обещаю, Витя. Присмотрю как за своими. Клянусь тебе. Иди… Пока я не передумал.
Виктор встал. Он чувствовал, как внутри него, под слоями усталости и боли, начинает расти спокойная, ледяная уверенность.
— И еще… — Земцов окликнул его у самой двери, когда Виктор уже взялся за ручку. — Глеб сейчас на своей даче, в «Сосновом бору». Это укрепленный форт, там охрана — человек двадцать, «афганцы» тертые. Мирон не пойдет туда открыто. Он будет ждать, пока Глеб выйдет. Не лезь туда один, Витя. Слышишь? Не вздумай геройствовать. Это верная смерть.
Виктор ничего не ответил. Он просто вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.
. Виктор шел мимо охранников, мимо адвокатов в дорогих пальто и следователей в потертых пиджаках, и чувствовал себя призраком. Он больше не принадлежал этому миру папок с печатями, параграфов и кодексов. Его мир теперь сузился до номера бокса 114 и вороненого металла, давящего на поясницу.
На улице февральский ветер с новой силой бросил ему в лицо пригоршню колкого, злого снега. Виктор застегнул куртку до самого подбородка, шипя от боли в плече, и направился к трамвайной остановке.
«Девяностые… — думал он, глядя на проезжающие мимо черные «Мерседесы» с блатными номерами. — Странное время. Время, когда прокуроры дают оружие честным водителям, чтобы те убивали бандитов, потому что государство сдохло. Славное время. Кровавое».
Он чувствовал, как в нем пробуждается охотник. Трамвай, звеня и содрогаясь на разбитых стыках рельсов, подкатил к остановке. Виктор зашел внутрь, присел на ледяное сиденье в самом конце вагона и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла Ольга. Она стояла в том самом сером пуховике, в котором её нашли, и ветер ласково перебирал её волосы.
— Витенька, осторожнее… — шептала она.
— Я осторожен, Оля, — пробормотал он вслух, не открывая глаз. — Я теперь очень осторожен. Теперь их очередь бояться.
Трамвай вез его на окраину, к локомотивному депо, туда, где за ржавыми заборами начиналась территория теней. Виктор знал — назад пути нет. Но впервые за эти бесконечные дни ему не было страшно.
