Глава 32
Виктор шел, пригнув голову, чувствуя, как мороз пробирается под куртку, впиваясь в раненое плечо сотнями раскаленных игл. Город вокруг локомотивного депо казался вымершим: ржавые остовы вагонов, занесенные снегом рельсы и черные провалы пустых цехов создавали декорации к какому-то мрачному сну.
Гаражный кооператив «Сигнал» притаился за высокой насыпью, огороженный забором из колючей проволоки и битого шифера. Здесь всё было иначе, чем на автобазе Виктора. Никакого мазутного хаоса, никаких пьяных выкриков. Тишина, нарушаемая лишь далеким гулом проходящего поезда, и редкий лай собак за заборами.
Виктор медленно шел вдоль рядов кирпичных боксов. Его взгляд выхватывал номера: 102, 108, 112… Наконец, в самом тупике, он увидел 114-й.
Этот бокс выделялся на фоне остальных. Мощные стальные ворота были выкрашены в темно-серый цвет, над входом горел яркий галогеновый прожектор — непозволительная роскошь для этих мест. У ворот стояла вишневая «девятка» с затонированными вглухую стеклами и новенький «Вольво» — редкая птица в их краях, сверкающая лаком даже под слоем февральской пыли.
Виктор подошел к узкой калитке, встроенной в ворота, и трижды ударил кулаком по металлу. Звук получился глухим и весомым.
Прошла минута. Затем внутри послышались шаги — тяжелые, размеренные. Скрипнул засов, и калитка приоткрылась. На пороге стоял мужчина в чистом темно-синем комбинезоне. Крепкий, с широкими плечами и лицом, которое казалось высеченным из гранита. Короткий «ёжик» седых волос, внимательный, колючий взгляд.
— Закрыто, — коротко бросил он, собираясь захлопнуть дверь. — Иномарки по записи.
— Мне нужен Борис. Грач, — Виктор удержал калитку здоровой рукой, игнорируя вспышку боли в плече.
Мужчина нахмурился, его рука инстинктивно ушла в карман комбинезона.
— Допустим, я Борис. А ты кто такой? На клиента не похож. Больше на покойника из морга сбежавшего смахиваешь.
Виктор выдохнул облако пара, глядя Грачу прямо в глаза.
— Я от Степаныча из «конторы». По поводу деления кирпичей.
Грач замер. Секунду он изучал лицо Виктора — разбитую скулу, запекшуюся кровь у губы, лихорадочный блеск в глазах. Затем он молча отступил в сторону, освобождая проход.
— Заходи. Руки из карманов вынь и держи на виду.
Внутри бокса было тепло и удивительно чисто. Пахло дорогим маслом, хорошим табаком и каким-то импортным чистящим средством. На подъемнике висела «БМВ» с открытым капотом, верстаки сверкали полированным металлом, а инструменты были развешаны по ранжиру, как в операционной.
Грач провел Виктора в небольшую каморку за стеклянной перегородкой. Там стоял кожаный диван, сейф и стол с компьютером — вещью по тем временам почти магической.
— Садись, — Грач указал на диван. — Куришь?
— Да.
Хозяин мастерской достал пачку «Магны», протянул Виктору, чиркнул дорогой зажигалкой. Виктор затянулся, чувствуя, как табачный дым немного успокаивает дрожь в теле.
— Рассказывай, что за беда у Степаныча, раз он ко мне таких ходоков присылает, — Борис сел напротив, не сводя с Виктора тяжелого взгляда.
— У Степаныча всё в порядке. Беда у меня, — Виктор посмотрел на свои руки, мозолистые и грязные. — Меня зовут Виктор. Я водитель того самого «КамАЗа» с 42-го километра.
Грач медленно поднял брови. Его лицо не выразило страха, скорее — глубокое, осторожное любопытство.
— О как… Слышал я про тебя. В городе только и разговоров, что Глеб совсем берега попутал, раз начал фуры с центральной трассы дергать. И про жену твою слышал… Соболезную.
— Мне не нужны соболезнования, Борис, — голос Виктора стал жестким, как подмерзшая земля. — Мне нужен Мирон.
Грач усмехнулся, покачал головой.
— Ты хоть понимаешь, мужик, что просишь? Мирон — это не тот человек, к которому можно зайти на огонек, потому что тебе жизнь поломали. Он бизнесмен. Серьезный человек. Зачем ему ты?
— Затем, что я знаю то, чего не знает он. Я знаю, где склад Глеба. Ангары на ГСМ, за кирпичным заводом.
Борис перестал улыбаться. Он достал из стола телефонную трубку, долго смотрел на кнопки, потом снова перевел взгляд на Виктора.
— Ты понимаешь, что если ты врешь, то из этого гаража ты выйдешь только в виде запчастей? Мирон не любит, когда его время тратят впустую. А если ты засланный от Глеба… то смерть твоя будет долгой и очень скучной.
— Мне терять нечего, — Виктор расстегнул куртку, показывая рукоятку «Макарова» за поясом. — Я мог бы пойти к Глебу один. Но я хочу, чтобы он не просто сдох. Я хочу, чтобы он потерял всё. Так, как потерял я.
Грач долго молчал, барабаня пальцами по столу. Затем он резко встал.
— Сиди здесь. К телефону не подходи, в окна не смотри. Если услышу шум — мои ребята в боксе церемониться не будут.
Он вышел, плотно прикрыв дверь. Виктор остался один. В каморке было тихо, только мерно тикал настенный календарь с изображением какой-то заграничной красотки на капоте машины. Виктор откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Боль в плече пульсировала в такт тиканью.
«Зачем я здесь? — пронеслось в голове. — Степаныч прав, это билет в один конец. Даже если Мирон поможет, даже если я убью Глеба… что потом? Олеська, пацаны…»
Перед глазами снова возникла Ольга. Она стояла на кухне, вытирая руки полотенцем.
— Витя, хлеба купи по дороге, свежего, с хрустинкой…
Он судорожно вздохнул. Образ жены обжигал сильнее мороза. Ради этого запаха хлеба, ради её смеха он сейчас сидел здесь, в логове врага своего врага, готовый продать душу дьяволу.
Прошло двадцать минут. Для Виктора они тянулись как часы. Он успел выкурить еще одну сигарету, рассматривая свои ботинки в солевых разводах. Наконец дверь открылась.
Грач вошел, лицо его было непроницаемым. Он сел на свое место, сложил руки замком на столе.
— Значит так, водитель. Мирон о тебе знает. Более того, он тебя искал. Скажу честно — после того, как ты Марату в «Якоре» зубы показал, Мирон к тебе присмотрелся. Ему нравятся люди, у которых есть хребет.
Виктор молча кивнул.
— Встреча будет через два дня, — Грач выдержал паузу, наблюдая за реакцией Виктора. — Послезавтра. Ровно в 13:15.
— Почему не завтра?
— Потому что серьезные люди завтраками не кормят, — отрезал Борис. — Мирону нужно проверить твои слова про ГСМ. Если там пусто — встречи не будет.
— Понимаю. Где?
— Ресторан «Империал», — Грач криво усмехнулся. — Знаешь такое место? В самом центре, за оперным театром. Место пафосное, вход в пиджаках, но для тебя сделают исключение. Скажешь на входе администратору, что ты к господину Миронову. Тебя проводят.
Виктор запомнил: «Империал», 13:15.
— И запомни, Витя, — Грач подался вперед, и его голос стал похож на шелест наждака по металлу. — Опоздаешь хоть на минуту — ждать никто не будет. Мирон ценит точность больше, чем преданность. И не вздумай брать с собой волыну. Тебя прощупают еще на тротуаре. Если найдут железо — разговор закончится, не начавшись.
— Я понял.
Виктор встал. Тело затекло, плечо отозвалось резкой болью, но он сдержался, не подал виду.
— И еще… — Грач тоже поднялся. — Степанычу передай, что долг закрыт. Больше он по этой линии звонить не должен. Мы квиты.
— Передам.
Виктор протянул правую руку. Грач секунду колебался, затем крепко пожал её. Его ладонь была шершавой и твердой, как подошва старого сапога. В этом рукопожатии не было дружбы — только признание того, что они оба теперь в одной упряжке, которая несется к обрыву.
— Спасибо, Борис, — негромко сказал Виктор.
— Не за что пока, — Грач проводил его до калитки. — Иди. И это… рожу подлечи. А то в «Империале» швейцар в обморок упадет.
Виктор вышел наружу. Метель утихла, но мороз стал еще злее. Небо над промзоной очистилось, и в нем зажглись колючие, холодные звезды. Он шел к трамвайной остановке, чувствуя, как внутри него начинает раскручиваться пружина. Два дня. Всего два дня тишины перед тем, как всё взорвется.
Он зашел в первый попавшийся магазин — душный, пахнущий мороженой рыбой и дешевым стиральным порошком. Купил палку докторской колбасы, хлеба и две бутылки молока. Деньги, оставшиеся от заначки Ольги, таяли на глазах, но ему было плевать. Главное, чтобы дети были сыты.
Дома было тихо. Мальчишки уже спали, прижавшись друг к другу под теплым одеялом. Олеся сидела на кухне, читая учебник при свете настольной лампы. Она подняла голову, когда Виктор вошел.
— Папа… Где ты был? Мы волновались.
— Дела, дочь. Важные дела, — он положил пакет с продуктами на стол. — Поешь. Я принес колбасу.
Олеся посмотрела на его лицо, на дрожащие руки. Она не стала расспрашивать. В свои пятнадцать она уже понимала, что есть вопросы, на которые лучше не получать ответов.
— Папа, дядя Сережа Лом заходил. Сказал, чтобы ты ему позвонил, как вернешься. Говорит, Саня Борода что-то узнал про ту черную машину…
— Завтра, Лесь. Всё завтра. Я устал.
Он ушел в свою комнату, рухнул на кровать прямо в одежде. Сил не было даже на то, чтобы снять ботинки.
В голове крутилось: «13:15… Империал… Мирон…».
Он понимал, что идет на сделку с дьяволом. Мирон не был спасителем. Он был хищником, более крупным и умным, чем Глеб, но таким же беспощадным. Но в этом проклятом феврале у Виктора не было выбора. Закон молчал, друзья были бессильны, а враг праздновал победу.
— Мы договоримся, Оля… — прошептал он в темноту. — Я вырву ему сердце. Клянусь.
Он закрыл глаза, и ему приснилась трасса. Бесконечная серая лента, уходящая в туман. Его «КамАЗ» идет ровно, мотор поет, а на пассажирском сиденье Ольга смеется, подставляя лицо солнечному свету. И нет никакой пули, нет никакого Глеба, нет черной земли на кладбище. Только дорога, которая никогда не кончается.
А за окном февральский ветер продолжал выть в трубах, заметая следы человека, который решил объявить войну целому миру. До встречи оставалось сорок восемь часов. И каждый из этих часов Виктор собирался прожить так, будто он последний.
***
На следующее утро Виктор проснулся от собственного кашля. Грудь болела, рана пульсировала, но жар, кажется, спал. Он встал, умылся ледяной водой, долго рассматривал в зеркале свое лицо. Опухоль со скулы немного сошла, но синяк стал иссиня-черным, придавая ему сходство с пиратом.
Он достал из шкафа свой единственный выходной костюм — коричневый, купленный еще в ГДР, когда он ходил в загранку. Костюм пах нафталином и старым шкафом. Виктор примерил пиджак. Левое плечо едва влезло из-за повязки, но если не поднимать руку, выглядело терпимо.
— Папа, ты куда в костюме? — Олеся вошла на кухню, потирая заспанные глаза.
— На работу устраиваться, Лесь. Серьезные люди зовут. Надо соответствовать.
— На ту работу, где стреляют? — тихо спросила она.
Виктор замер с галстуком в руках. Он посмотрел на дочь. Она стояла у плиты, маленькая, серьезная, в мамином фартуке.
— На ту работу, дочка, где возвращают долги. Покорми мальчиков. Я скоро буду.
Он вышел из дома, чувствуя себя странно в этом костюме среди грязных сугробов и облезлых пятиэтажек. Город просыпался: люди спешили на заводы, трамваи звенели на поворотах, а в подворотнях уже собирались группки молодежи в спортивных костюмах.
Виктор направился к гаражу Лома. Ему нужно было предупредить друзей, что лед тронулся. Серега и Саня были на месте. Они пили чай из закопченного чайника, обсуждая последние новости с автобазы. Увидев Виктора в костюме, Борода поперхнулся.
— Мать честная! Витька, ты куда это? В ЗАГС или на допрос?
— К Мирону, — коротко бросил Виктор, присаживаясь на верстак. — Послезавтра в «Империале».
Мужики замолчали. Лом медленно положил гаечный ключ.
— «Империал»… — протянул он. —Там на входе шмонают так, что коронки из зубов вылетают. Ты уверен, Вить?
— Грач договорился. Через Степаныча.
— Ну, Степаныч — это голова… — Борода почесал затылок. — Слушай, Вить, а если это подстава? Мирон ведь может тебя Глебу сдать, чтобы конфликт замять. Ты для них — разменная монета.
— Не сдаст, — Виктор твердо посмотрел на друзей. — Глеб у него груз крысанул. Мирон такое не прощает. Ему нужен повод, чтобы Глеба помножить на ноль, не привлекая лишнего внимания ментов. Я — этот повод.
— Логично… — кивнул Лом.
— Спасибо, мужики.
— Ты это… Витя… — Борода подошел и обнял его, едва не сломав ребра. — Ты вернись только. Мы тут с Ломом уже присмотрели одну базу подержанных иномарок. Если всё выгорит — вместе работать будем. Как в старые добрые.
— Обязательно, Саня. Обязательно.
Виктор вышел из гаража. Ветер трепал его полы костюма, но он не чувствовал холода. Впереди было сорок часов ожидания. Сорок часов, за которые он должен был окончательно превратиться из водителя в охотника.
Он шел по заснеженному городу, и каждый прохожий казался ему врагом, а каждая машина — угрозой. Но внутри него было странное спокойствие. Он больше не был жертвой. До 13:15 оставалось совсем немного. Счет пошел на минуты. И каждая из этих минут приближала его либо к триумфу, либо к забвению. Но Виктору было всё равно. Он уже перешел свой Рубикон, и назад дороги не было.
