Глава 33
Центр города в середине дня казался Виктору декорацией к чужой, лощеной жизни. Здесь февраль не выглядел таким грязным и безнадежным: тротуары перед дорогими магазинами были вычищены до самого асфальта, а по проезжей части бесшумно катили иномарки, за рулем которых сидели люди, не знавшие вкуса мазута и запаха жженой солярки. Оперный театр возвышался над площадью серой громадой, а сразу за ним, в отреставрированном особняке из красного кирпича, располагался «Империал».
Виктор вышел из трамвая на две остановки раньше. Ему нужно было пройтись, чтобы унять дрожь в коленях и привыкнуть к сковывающему движения пиджаку. Пиджак, купленный еще до рождения Димки, сидел на нем нелепо — плечи топорщились, рукава казались короткими, а под тканью горело раненое плечо, стянутое тугой повязкой. Каждый шаг отдавался в затылке тупым молотом, но Виктор шел ровно. Он чувствовал себя старым ржавым механизмом, который занесло в ювелирную лавку. Прохожие — дамы в пушистых мехах и мужчины в длинных пальто — инстинктивно обходили его стороной. Разбитая скула, распухшая и ставшая иссиня-черной, пугала их больше, чем его поношенный вид.
Перед входом в ресторан стояли три черных «Гелендвагена». Они не просто стояли — они оккупировали пространство, нагло заехав колесами на бордюр. Моторы работали на холостых, выплевывая в морозный воздух густые белые облака пара. У массивных дубовых дверей переминались с ноги на ногу двое охранников в одинаковых длинных пальто. Их взгляды сканировали каждого прохожего с профессиональной холодностью, вычисляя угрозу раньше, чем человек успевал поравняться с крыльцом.
Виктор остановился на мгновение, поправил узел галстука, который душил его не хуже петли, и зашагал к дверям.
— Стоять, — один из охранников, коротко стриженный детина с перебитым носом и лицом, похожим на неструганую доску, преградил путь. — Мужик, ты дверью ошибся. Пельменная за углом, там тебе и сто грамм нальют, и скулу пожалеют.
— Я к господину Миронову, — четко произнес Виктор, глядя охраннику прямо в переносицу. — На тринадцать пятнадцать. По записи.
Охранники переглянулись. Тот, что был постарше, с цепким взглядом и глубоким шрамом на подбородке, достал из кармана рацию «Моторола», нажал кнопку.
— Барс, тут к Старшему какой-то… в коричневом. Лицо — в кашу, вид — из подворотни. Говорит, назначено. Проверь по списку.
Рация зашипела, выдала неразборчивый обрывок фразы, похожий на скрежет металла по стеклу. Охранник кивнул и убрал рацию.
— Руки в стороны, — скомандовал он.
Виктор подчинился. Его обыскали быстро и жестко. Руки охранника — тяжелые и бесцеремонные — прошлись по карманам, подмышкам, залезли за пояс брюк. На мгновение пальцы замерли у лодыжки, прощупывая голенище сапога. Виктору повезло — «Макаров», который ему передал Земцов, остался дома, завернутый в масленую тряпку под половицей. Соваться в «Империал» со стволом было бы верным способом не дойти даже до вестибюля.
— Проходи. Внутри тебя встретят. И без резких движений, понял? Оступишься — кости заново собирать придется, — бросил «детина» и отодвинулся, открывая дверь.
Внутри «Империала» время словно остановилось. Здесь не было девяностых с их хаосом, очередями и грязью. Здесь была империя в миниатюре: мраморные колонны, тяжелые хрустальные люстры под высоким потолком, мягкие ковры, полностью заглушавшие шаги. Пахло дорогим табаком, кожей и парфюмом, цена которого равнялась годовой зарплате водителя КамАЗа.
К Виктору подошел администратор — подтянутый молодой человек в безупречном смокинге, чья прическа была залита лаком до зеркального блеска. Он скользнул взглядом по разбитому лицу гостя и его дешевому костюму, но на лице не дрогнул ни один мускул — выучка была железной.
— Господин Миронов ожидает вас в каминном зале. Пожалуйста, следуйте за мной, — произнес он бесцветным, поставленным голосом.
Они прошли через основной зал. Виктор чувствовал себя здесь как на очной ставке. За столиками сидели немногочисленные посетители — мужчины в пиджаках, стоивших больше, чем его квартира, и женщины, затянутые в шелка, чьи бриллианты поблескивали в мягком свете ламп. Разговоры велись приглушенно, под тихий, изысканный звон столового серебра. Виктор ощущал их взгляды, полные брезгливого любопытства. Для них он был существом из другого мира, опасным и грязным, занесенным сюда порывом какой-то безумной случайности. Но он смотрел только вперед, в прямую спину администратора, стараясь не хромать.
Каминный зал был отделен от основного массивными ширмами из резного темного дерева. В центре, в глубоком кожаном кресле перед пылающим камином, сидел Мирон. На нем был простой темно-синий свитер с высоким горлом и серые брюки. Никаких золотых цепей толщиной в палец, никаких нелепых «малиновых пиджаков». Он выглядел как преподаватель университета или отставной офицер в отпуске. Только глаза — холодные, серые, как ноябрьский лед — выдавали в нем человека, привыкшего отдавать приказы о жизни и смерти.
Мирон поднял глаза от газеты «Коммерсантъ» и едва заметно улыбнулся.
— А, Виктор… — голос его был тихим, но в нем чувствовалась стальная мощь, не требующая крика. — Пунктуальность — вежливость королей. И дальнобойщиков, я полагаю? Присаживайтесь.
Администратор бесшумно исчез, словно растворился в тенях каминного зала. Виктор сел в тяжелое кресло напротив, чувствуя, как дорогая мягкая кожа принимает его тело. Раненое плечо протестующе дернуло, когда он попытался расслабиться.
— Хотите чаю? Кофе? Или, может быть, чего-нибудь покрепче? — Мирон кивнул на столик, где стоял графин с коньяком и два пузатых бокала. — Вид у вас, прямо скажем, не парадный. Борис говорил, что вас изрядно помяли в порту.
— Воды, если можно, — ответил Виктор. Его горло пересохло так, что каждое слово царапало гортань.
Мирон нажал на незаметную кнопку под столешницей. Через секунду, словно из воздуха, появился официант с бокалом ледяной воды на серебряном подносе. Виктор выпил всё залпом, чувствуя, как холод немного успокаивает пожар в груди.
— Я узнал вас сразу, — заговорил Мирон, глядя на Виктора своими немигающими глазами. — В ту ночь, на сорок втором километре… Я видел вас в свете фар. Вы шли на таран с таким лицом, будто собрались пробить саму смерть. Я тогда еще сказал Седому: «Этот водила либо сумасшедший, либо настоящий мужик». Оказалось — второе. Большинство людей на вашем месте просто нажали бы на тормоз и подняли руки. Жизнь ведь дороже груза, верно?
— Просто работа такая, — Виктор поставил пустой бокал на стол. — Не привык я бросать машину.
— Не скромничайте. В наше время работа — это способ вырвать кусок хлеба у соседа. То, что делали вы — это была верность. А это товар на нашем рынке редкий, практически штучный.
Мирон замолчал, глядя на огонь в камине. Пламя весело лизало березовые поленья, и в этой тишине слышно было только их уютное потрескивание. Контраст с тем, что Виктор видел за окном, был пугающим.
— Я слышал о вашей трагедии, Виктор. Мои люди доложили о том, что случилось у вашего порога. Примите мои соболезнования. Ольга была ни в чем не виновата. Глеб… он всегда был склонен к дешевым эффектам и неоправданной жестокости. Это его почерк — бить по самому больному, когда не хватает мозгов ударить по делу.
— Спасибо, — сухо сказал Виктор. — Но я пришел не за жалостью. Вы знаете, зачем я здесь. Мне не нужны слова, мне нужен Глеб.
— Знаю. И, честно говоря, я уважаю вашу решимость. Другой бы на вашем месте запил, забился в угол или убежал в другой город, лишь бы спасти свою шкуру. А вы пришли ко мне. К человеку, который, по сути, подставил вас под этот удар, решив перехватить тот несчастный товар.
Мирон взял со стола тонкую сигариллу, не спеша раскурил её от золотой зажигалки. Запах дорогого табака, сладковатый и пряный, заполнил нишу у камина.
— Послушайте, Виктор. Чтобы вы понимали, с кем имеете дело… Глеб ведь не всегда был таким «самостоятельным». Десять лет назад он был моей правой рукой. Моей тенью, моим самым преданным псом. Он заглядывал мне в рот и ждал команды «фас». Я вытащил его из вокзальной подворотни, отмыл от вшей, дал в руки оружие и власть. Научил всему, что он теперь применяет против меня.
Мирон усмехнулся, выпустив под потолок аккуратное кольцо дыма.
— А потом пришли девяностые. Появились по-настоящему большие деньги, запах легкой наживы вскружил ему голову. Глеб захотел всего и сразу. Он решил, что ученик превзошел учителя. Предал меня, увел за собой часть «пехоты», сколотил свою группировку. Теперь он считает себя королем города. Но он забыл одну простую вещь: королями не становятся по праву наглости. Глеб — это беспредельщик, который живет сегодняшним днем. Он мешает всем. Мешает работать мне, мешает городу дышать. Он как опухоль, которая начала гноиться. Её давно пора вырезать, пока не пошло заражение крови.
— Так почему не вырезали? — Виктор посмотрел Мирону прямо в глаза. — У вас ведь людей больше, оружия…
— В нашем мире, Виктор, нельзя просто так убить человека его уровня, не спровоцировав большую войну, — Мирон покачал головой. — Начнут стрелять все во всех. Это плохо для бизнеса. Мне нужны были основания. Нужны были те, кто поддержит это решение в определенных кругах, чтобы никто не сказал: «Мирон просто убрал конкурента». И Глеб сам дает мне эти основания. Убийство вашей жены — это была его последняя, фатальная ошибка. Это беспредел, который не прощают даже самые отпетые.
Мирон подался вперед, его лицо вышло из тени, и взгляд стал острым, как бритвенное лезвие.
— Я обещал вам помочь. И я сдержу слово. Не только из симпатии к вашей смелости, но и потому, что наши интересы сейчас — это одна дорога. Глеб должен исчезнуть. И я хочу, чтобы это сделали именно вы. Понимаете, почему?
Виктор молчал. Он догадывался.
— Это будет… справедливо. И, что немаловажно, это отведет подозрения от моей организации. Милиция спишет всё на месть убитого горем вдовца. Никаких бандитских разборок, никакой войны за сферы влияния. Просто человек сошел с ума от горя и взял правосудие в свои руки. Красивая история для газет, не правда ли?
Виктор сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Ему было глубоко плевать на политические игры Мирона, на его имидж и на то, что напишут в газетах. Его интересовало только одно.
— Где он? — спросил он, и голос его прозвучал как скрежет ржавого засова.
Мирон достал из кармана золотой «Паркер» и крохотный блокнот с тиснением на коже. Он быстро набросал несколько строк, вырвал листок и положил его на стол, прижав пальцем.
— Послезавтра, — сказал он, пододвигая бумагу Виктору. — К десяти часам вечера вы должны быть по этому адресу. Это старая охотничья база в тридцати километрах от города, в сторону Соснового бора. Глеб поедет туда на встречу. Он думает, что едет встречаться с покупателями из Прибалтики, которые хотят забрать ту самую «пряжу», которую он так надеется получить обратно.
— Он будет один? — Виктор взял листок, вчитываясь в неразборчивый почерк.
— Разумеется, нет. Глеб параноик, и правильно делает. С ним будет человека четыре-пять охраны. Но мои люди будут рядом. Они обеспечат вам коридор, уберут тех, кто на улице, нейтрализуют внешние посты. Но Глеб… Глеб ваш. Внутри дома вы встретитесь лицом к лицу. Это мой подарок вам, Виктор.
Виктор спрятал бумагу в глубокий карман пиджака. Адрес был ему знаком — глухие места, заброшенные еще в советское время просеки, где волки выли громче, чем ездили машины.
— Почему вы так уверены, что он приедет? — спросил Виктор. — После того, как он потерял груз, он должен сидеть в норе.
— Потому что я сам организовал эту «встречу» через подставных лиц, которым он доверяет, — Мирон тонко, почти по-доброму улыбнулся. — От такого предложения он не сможет отказаться. Жадность — его главная слабость, она всегда ведет его на поводке. Он хочет закрыть убытки, он хочет вернуть авторитет.
Виктор встал. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо. Внутри него всё пело от мрачного, холодного торжества. Конец пути, который начался на заснеженной трассе, был совсем близко.
— Спасибо, Мирон.
— Не благодарите раньше времени, Виктор. Глеб — это не мишень в тире, это крыса, загнанная в угол. Он будет бороться за свою поганую шкуру до последнего патрона. У вас есть из чего стрелять? Борис говорил, у вас был какой-то старый «ТТ»?
— Есть ствол, — коротко ответил Виктор, не желая вдаваться в подробности.
— Оставьте его для самообороны. На охоту ходят с серьезным инструментом. Седой на выходе передаст вам небольшой «подарок». Что-то более надежное, чем то, что вы прячете под полой. И куртку возьмите, в этом пиджаке вы похожи на мишень, которая просит пули.
Мирон снова взял газету, давая понять, что разговор окончен. Аудиенция была закрыта.
Виктор кивнул и направился к выходу. Он шел через зал «Империала», и теперь взгляды посетителей его больше не задевали. Он словно обрел невидимую броню. Он чувствовал себя человеком, который только что подписал контракт со смертью, и этот контракт давал ему право не замечать всю эту мишуру.
На выходе, в полумраке гардероба, к нему подошел Седой. Он возник словно из тени, бесшумный и сосредоточенный. Молча протянул Виктору тяжелый спортивный пакет синего цвета с надписью «Adidas».
— Здесь куртка покрепче, черная. В лесу не так заметно будет, — негромко сказал Седой, оглядываясь. — И инструмент внутри. Мирон велел передать. Там всё смазано, пристреляно. Магазины полные. Там же карта базы с пометками — где посты, где входы. Машину оставь за километр до базы, в лесу, на старой просеке. Там наши будут, маякнут фонариком.
Виктор взял пакет. Тяжесть металла внутри приятно оттянула руку. Это был вес справедливости, упакованный в дешевую синтетику.
— Удачи, водила, — Седой неожиданно крепко хлопнул его по плечу. — Смотри, не промахнись. Второй попытки не будет. Если уйдет — ищи его потом по всей России.
Виктор вышел на улицу. Февральский ветер снова ударил в лицо холодным наотмашь, но теперь он не казался таким враждебным. Наоборот, мороз словно помогал сосредоточиться, выжигал лишние мысли. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над театром в густой, тревожный багрянец. Кровавый закат.
Он дошел до остановки, втиснулся в полупустой трамвай. Люди вокруг него ехали домой, читали газеты, ворчали на погоду. А у Виктора на коленях лежал пакет, в котором была заключена смерть. Он смотрел в замерзшее окно, и в отражении видел не себя, а ту роковую развилку на трассе.
Дома его встретила тишина. Олеся ушла за мальчиками, оставив на столе записку: «Ушли к тете Вале, будем поздно». Виктор запер дверь на все замки, прошел в спальню и вытряхнул содержимое пакета на кровать.
Сначала выпала плотная куртка-штормовка. А следом — он. Пистолет-пулемет «Кедр». Компактный, хищный, пахнущий оружейным маслом и холодным металлом. Два запасных магазина, снаряженных до отказа. Виктор взял его в руки. Оружие легло в ладонь как влитое. Он проверил затвор — тот отозвался четким, маслянистым щелчком.
Он сел на край кровати, положив «Кедр» на колени. Память услужливо подкинула кадры армейской службы — полигон, запах пороховой гари, мишени-ростовые фигуры. Тогда это была игра, подготовка к чему-то далекому. Теперь мишень обрела лицо.
— Скоро, Оля, — прошептал он в пустую комнату. Голос его был сухим, как треск ломающейся ветки. — Совсем скоро.
Он начал один за другим выщелкивать патроны из магазина, просто чтобы почувствовать их вес, а потом загонять их обратно. Металл холодил пальцы. Сорок восемь часов. Это было бесконечно долго и пугающе мало. Виктор закрыл глаза, представляя, как он входит в тот дом на базе, как открывается дверь и Глеб видит его.
Он не будет стрелять сразу. Он хочет, чтобы Глеб понял, от кого пришла смерть. Чтобы он вспомнил 42-й километр и тот выстрел у порога квартиры.
