Глава 9. Пурпурный лист и Тот, кто считает
Утро в Красном выдалось такое, что хоть в петлю лезь, хоть в омут головой — всё едино. Солнце вроде и выкатилось из-за дальнего леса, да только свет от него был какой-то колючий, неживой, точно иголками в глаза тыкал. Клавдия Ивановна сидела в своей избе, не в силах даже чаю заварить. В горле комом стояла вчерашняя тишина, а пальцы мелко подрагивали, стоит только вспомнить тот «шершавый» пол в клубе и Николая Петровича, пришитого к рулю.
— Ну чего ты, паразит, — прохрипела она, глядя на Ваську. — Чего высмотрел? Чай, опять Николай Петрович в зеркале мерещится?
Кот сидел на лавке неподвижно, как та каслинская фигурка. На шее у него, дескать, больше никакой ленты не было, но Клавдия видела — шерсть там так и не выросла, осталась голая полоска, точно след от удавки. Она поднялась, ноги свинцом налиты, подошла к комоду. Там, в нижнем ящике, под стопкой полотенец, лежала жестянка из-под индийского чая. В ней Клавдия хранила облигации госзайма — богатство, дескать, на черный день .
Она открыла крышку — и в нос ударил запах старого нафталина и… свежего пурпурного листа. Облигаций внутри не было. Совсем. Вместо них на дне лежал один-единственный лист кукурузы — тот самый, из ночного леса. Пурпурный, жирный, точно кровью налитый. И по самому краю, аккурат через все прожилки, красными машинными стежками было вышито: «Жди. Мы еще не всё измерили».
— Господи помилуй, — прошептала Клавдия, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Якшаешься ты, Ивановна, с нечистой силой, ой якшаешься… Мать бы увидала — из дому бы выставила.
В дверь стукнули. Тяжело так, по-соседски. На пороге возникла Анисья. Вид у неё был такой, будто она всю ночь мешки с песком ворочала: зеленая вся, под глазами тени, платок на затылок сбился.
— Клавдя… Ты чай слыхала? — просипела соседка, вваливаясь в избу. — Бают, дед Егор ночью из Сельпо выскочил, крестился на ходу. Мол, там внутри кто-то костями гремит, дескать, переучет ведет. А я… я спать не могу, Клавдя. В горле-то сохнет, в глазах-то темнеет! Душа не на месте, вот ей-богу!
Клавдия Ивановна выпрямила спину, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Садись уж, Анисья. Чаевничать будем… по-гурански, дескать. Сахар-то вчерашний остался?
— Какое там «чаевничать», — Анисья повалилась на табурет, всплеснув руками. — Ты глянь на меня! Я вчера после клуба домой пришла, а у меня в загнете вместо углей — огурцы! Сладкие, Клавдя! Хрустят в печке, точно зубы чьи-то! Это всё Николай твой, шибко умный, намудрил с агрономией! Ирония, дескать, судьбы!
— Не мели языком, Анисья! — Клавдия стукнула кружкой о стол. — Николай Петрович уехал. Ночью машина пришла, забрали его в район. Наука, понимаешь? Отозвали специалиста.
— Ага, отозвали, — прищурилась соседка. — А чего тогда у Сельпо черная машина стоит? Не та, вчерашняя, а другая. Большая, как автобус, только шторки на окнах черные . Бают, из самого управления приехали. Тот, кто считает, дескать.
Клавдия Ивановна почувствовала, как холод пробежал по спине. — Кто считает?
— Так Тот! Аршинщик-то вчера мерил, а этот — считать будет. Каждую иголку, каждую крупинку сахара… И нас с тобой, небось, тоже в тетрадку занесет. Пошли, Клавдя, а то ведь без нас всё Сельпо под опись пустят!
До магазина они почти бежали. «Чертовы ворота» нынче гудели тонко, жалобно, точно скрипка в руках покойника. У крыльца Сельпо и впрямь стоял тяжелый фургон, пахнущий мазутом и старой кожей. Двери магазина были распахнуты.
Внутри было холодно, точно в погребе. Пахло хозяйственным мылом и… ладаном. За прилавком, на Клавдином месте, сидел КТО-ТО. Сухой, длинный, в сером костюме, который сидел на нем так плотно, будто это была вторая кожа. Перед ним лежала огромная амбарная книга, а в руках он держал не ручку, а длинные стальные счеты.
— Клавдия Ивановна? — голос у него был плоский, как лист жести. — Аккурат к сроку зашли. Я Тот, кто считает. Мы тут баланс подбиваем.
Клавдия подошла ближе, чувствуя, как в животе ледяной узел завязывается. — Какой такой баланс? Я сама учет веду, у меня всё в копейку!
— В копейку-то оно ладно, — приезжий поднял на неё глаза. Глаза были пустые, серые, как утренняя окрошка . — Да только метафизический остаток у вас не сходится. Сахара выдали пять пудов, а сладости в деревне — на десять. Откуда излишек, Клавдия Ивановна? Ирония ситуации в том, что вы сахар в огурцы прятали, а думы свои — в тюль зашивали.
Анисья за спиной Клавдии охнула и начала мелко креститься. — Батюшки… Так это же пересортица душ! — прошептала она.
— Именно, — Тот, кто считает, щелкнул костяшкой на счетах. Звук был такой, будто кость об кость ударили. — Вот смотрите: «Губнушка пурпурная — 1 штука». По документам не числится. «Поцелуй в тумане — 1 штука». В расход не списан. «Лист кукурузный с зубами — 18 штук». А в плане было — золото! Вы, дескать, план по золоту сорвали, а по зубам — перевыполнили.
Клавдия Ивановна почувствовала, как ярость вытесняет страх. — Да вы что же это, паразит вы этакий! У нас Гагарин в космосе! У нас радио «Маяк» сигналы точного времени передает! Какая такая губнушка? Какая пересортица? Я по-человечески хотела!
— По-человечески — это в музее Поленова , — отрезал Счетовод. — А здесь у нас материальная ответственность. Видите этот ящик?
Он указал на тяжелый короб швейной машинки «Зингер» . — Машинка-то нынче не шьет. Она… перемалывает. Если мы сейчас недостачу не покроем — придется Сельпо передать в ведение района под полную ликвидацию . Вместе с вами, Ивановна. Будете у нас в подкладке за инвентарный номер отвечать.
В этот момент репродуктор на стене захрипел. Но вместо голоса диктора из него раздался тихий, дробный звук — тук-тук, тук-тук. И женский голос, тонкий, как нитка, запел ту самую песню про «подолом за кресты цеплялась».
— Николай Петрович… — прошептала Клавдия. — Где он?
Счетовод усмехнулся, и в его рту блеснул стальной зуб — точь-в-точь как у Аршинщика. — Николай Петрович ваш нынче в «изделии номер два» нуждается. В смысле — во второй жизни. Мы его в управление на калибровку отправили. Шибко грамотный был , дескать, науку выше изнанки ставил.
Он вдруг резко встал. Рост у него был нечеловеческий — голова почти уперлась в потолок, засиженный мухами. — Ну, хозяйка! Отдавай ключ! Будем подпол проверять. Бают, у тебя там огурцы не по ГОСТу закручены . Сладкие, дескать. Ирония судьбы: ждали соли, а получили измену Родине .
Клавдия Ивановна сжала кулаки. «Ишь ты, — подумала она, — дескать, баба я или кто? Мешки ворочала, Анисью на место ставила, а перед этим сухарем спасу?»
— Не дам ключа! — выкрикнула она. — У меня там окрошка на квасу , она не для вашего учета! Паразит вы казенный!
Счетовод медленно протянул к ней руку. Пальцы у него были длинные, сухие, и на кончиках вместо ногтей поблескивали… швейные иглы . — Красиво жить не запретишь, Ивановна. Только за красоту-то платить надо. Пурпуром платить.
Он шагнул из-за прилавка. Анисья взвизгнула и бросилась к дверям, но те сами собой захлопнулись — щелк! — точно челюсти того початка. В магазине потемнело. Только пирамидки молока на полках начали светиться гнилостным, зеленым светом.
— Шей-пошивай, — прошептал Счетовод, подходя вплотную. — Долю зашивай…
Клавдия Ивановна отшатнулась, задев счетами весы. Гирьки жалобно звякнули. В горле опять встал ком, мешающий дышать. Она посмотрела на «Зингер». Короба на нем больше не было. Машинка стояла голая, черная, с золотыми узорами , и игла её бешено прыгала вверх-вниз, хотя маховик никто не крутил.
И вдруг Клавдия увидела: из-под лапки машинки выползает не ткань, а… лента. Белая, чистая. А на ней красными буквами, прямо на её глазах, вышивается: «КЛАВДИЯ. ИНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР 08/1964. СОСТОЯНИЕ: ГОРЬКОЕ».
— Нет! — закричала она, хватая тяжелую гирю с весов. — Не на ту напали, дескать! У нас… у нас праздник урожая скоро!
Она замахнулась, но Счетовод только щелкнул пальцами — и гиря в её руке вдруг стала мягкой, теплой, точно кусок парного мяса . Она выскользнула из пальцев и с влажным шлепком упала на пол, превратившись в… дохлую птичку.
— Сплюнь три раза, не моя зараза , — прошелестел Счетовод. — Ирония ситуации, Клавдия Ивановна, в том, что в этой деревне больше нет ничего твердого. Всё — нитки. Всё — лоскуты. Посмотрите в окно.
Клавдия глянула — и вскрикнула. Деревни Красное за стеклом не было. Было бесконечное серое полотно, по которому огромная, небесная игла шила черные контуры изб и «чертовых ворот». А по этому полотну, точно муравьи, ползали люди в белых платках, таща на спинах гигантские молочные пирамидки.
— Мы перешиваем мир, — сказал Счетовод, и его лицо вдруг стало точь-в-точь как у Николая Петровича, только без очков. — И вы, Ивановна, будете нашей главной пуговицей. Аккурат на самом горле.
Он схватил её за плечи. Иглы на его пальцах впились в штапельную ткань платья, прошивая её насквозь, прямо к коже. Клавдия Ивановна задохнулась от боли, в глазах посыпались искры. Но в этот момент в её пазухе зашевелился Васька.
Кот вдруг выскочил, вцепился когтями в лицо Счетовода и заорал так, что во всем Сельпо лопнули стекла. Это был не кошачий крик. Это был звук сигнала точного времени — тот самый «Бум! Бум! Бум!», который Навь боится больше всего.
Счетовод отшатнулся, закрывая лицо руками, из- под которых потекла не кровь, а черная тушь. — Время! — прошипел он. — Опять это ваше время! Паразит…
Клавдия Ивановна, не помня себя, схватила со стола губнушку. Сорвала колпачок и провела жирную пурпурную черту прямо по амбарной книге Счетовода. — На! Выкуси! — закричала она. — Дескать, ирония судьбы!
Чернила на странице вспыхнули. Пурпурный след начал пожирать цифры и фамилии, точно огонь сухую солому. Машинка «Зингер» взвизгнула, маховик крутанулся назад — и всё вокруг начало разваливаться на лоскуты.
Клавдия Ивановна зажмурилась. Она чувствовала, как её тянет куда-то вниз, в подпол, где пахнет огуречным рассолом и старой обидой.
Когда она открыла глаза, в магазине была тишина. Раннее утро, солнце золотит пыль. Васька сидит на прилавке и умывается. Счетовода нет. Черной машины у крыльца нет. Только на полу лежит один-единственный предмет — кожаная перчатка.
Клавдия подняла её. Перчатка была тяжелая. Она заглянула внутрь — и выронила её от ужаса. Внутри перчатки, вместо руки, плотно набитые, лежали… облигации госзайма . Те самые, из её жестянки. А поверх них — записка, написанная почерком Николая Петровича: «Ирония в том, Клавдия Ивановна, что долги всегда возвращаются. Но не всегда деньгами. Жди. Скоро будет Масленица . Будем доедать барана ».
Клавдия Ивановна вышла на крыльцо. Деревня Красное стояла на месте, но она знала — это только наживка. Шов на реальности стал совсем тонким, «шершавым», и за ним уже слышался смех того, кто всё еще мерит их жизни своим железным аршином.
— Ох, паразит… — выдохнула она, закрывая Сельпо на тяжелый ключ. — Паразит ты, Васька, чего опять под ногами крутишься?
Она еще не знала, что на её пурпурных губах теперь навсегда остался привкус соли. Той самой, которую она так и не смогла найти в своем сладком огуречном компоте.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
