Глава 13. Журналист
28 ноября 1989, вторник
Редакция «Ленинградской правды» располагалась на Фонтанке — старое здание, высокие потолки, длинные коридоры. Пахло типографской краской и табачным дымом.
Михеев ждал их в своём кабинете — крошечной комнатке, заваленной бумагами. На столе — пишущая машинка, стопки газет, пепельница, переполненная окурками. На стене — вырезки статей, какие-то фотографии.
— Лена! — Он встал, пожал ей руку. — Давно не виделись. А это, значит, тот самый Громов?
— Тот самый, — сказала Лена. — Саша, у нас серьёзное дело.
— Догадываюсь. — Михеев кивнул на стулья. — Садитесь. Рассказывайте.
Михеев — лет тридцать пять, худой, нервный. Очки в тонкой оправе, вечно расстёгнутый ворот рубашки. Глаза — умные, цепкие. Из тех журналистов, что копают глубоко и не боятся.
Павел рассказал. Всё — с самого начала. Запись, мать, Шестаков, документы из камеры хранения. Михеев слушал, не перебивая. Делал пометки в блокноте.
Когда Павел закончил, журналист долго молчал. Листал блокнот, курил.
— Материалы с собой? — спросил наконец.
— Копии. — Павел достал папку из сумки. — Оригиналы в надёжном месте.
Михеев взял папку. Открыл, стал читать. Лицо — непроницаемое.
Прошло минут десять. Пятнадцать. Двадцать.
Наконец он закрыл папку. Снял очки, потёр переносицу.
— Сильно, — сказал. — Очень сильно.
— Возьмёте?
— Погоди. — Михеев поднял руку. — Это не так просто. Шестаков — не рядовой чиновник. Он из системы. Если я напечатаю это без железных доказательств — меня уничтожат. И газету закроют.
— Разве это не доказательства? — Лена кивнула на папку. — Списки, фотографии, запись разговора.
— Это — материалы. Хорошие, добротные. Но не доказательства. — Михеев закурил новую сигарету. — Списки — кто их составлял? Твоя мать? Она не свидетель, она заинтересованное лицо. Фотографии — что они доказывают? Что Шестаков знал этих людей? Это не преступление. Запись — да, интересно. Но без контекста — просто разговор двух мужиков.
— Там шантаж, — сказал Павел. — Открытым текстом.
— Я слышал. Но кого он шантажирует? Ковалёва? Кто это? Где он сейчас? Жив? Мёртв? Если жив — готов подтвердить? Если мёртв — кто поверит записи?
Павел молчал. Михеев был прав.
— Я не отказываюсь, — продолжал журналист. — Но мне нужно больше. Свидетели. Живые люди, которые скажут на камеру — да, Шестаков это делал. Или документы из официальных источников. Архивы КГБ, прокуратуры. Что-то, что нельзя оспорить.
— Архивы закрыты.
— Знаю. Но сейчас время такое — многое открывается. Депутаты запрашивают, комиссии создают. Можно попробовать через официальные каналы.
— Сколько это займёт времени?
— Месяцы. Может, год.
— У нас нет года. — Павел встал. — Шестаков уже знает, что мы копаем. Вчера приходил к Лене. Угрожал.
Михеев нахмурился.
— Угрожал? Как?
— Сказал — передай Громову, пусть остановится. И про её глаза — мол, берегите.
— Чёрт. — Журналист затушил сигарету. — Это меняет дело.
— Что именно?
— То, что он засветился. Открыто угрожать — это не его стиль. Значит, нервничает. Боится.
— Или наоборот — уверен, что ничего не докажем.
— Может быть. — Михеев встал, прошёлся по кабинету. — Ладно. Вот что сделаем. Я покопаю со своей стороны. Есть люди в прокуратуре, есть контакты в архивах. Попробую узнать про Ковалёва — кто он, где.
— А мы?
— А вы — ищите свидетелей. Из списка. Кто-то ведь должен был выжить. Уволенные, высланные — они где-то есть. Найдите их. Уговорите говорить.
— Это опасно.
— Всё опасно. — Михеев посмотрел на него прямо. — Но если хотите его завалить — нужны люди. Живые голоса. Без них — ничего не выйдет.
Павел кивнул. Взял папку со стола.
— Копию оставить?
— Оставь. Я изучу подробнее. И… — журналист помялся. — Будьте осторожны. Оба. Шестаков — серьёзный противник. Если решит убрать — уберёт. Тихо, без следов.
— Мы знаем.
— Знать — одно. Чувствовать — другое. — Михеев протянул руку. — Удачи, Громов. Держи меня в курсе.
Пожали руки.
Вышли на Фонтанку. Холодно, ветер с реки. Лена куталась в пальто.
— Ну что? — спросила.
— Будем искать свидетелей.
— Где?
Павел достал из кармана список — тот, из первой папки. Двадцать три фамилии.
— Здесь. Кто-то из них должен быть жив.
***
После встречи с Михеевым разделились. Лена — на работу, Павел — к себе. Договорились встретиться вечером, обсудить план.
По дороге домой Павел думал.
Свидетели. Люди из списка. Уволенные, арестованные, высланные. Двадцать семь лет прошло — многие умерли. Но кто-то должен остаться.
Надо проверить каждую фамилию. Узнать, кто жив, где живёт. Это займёт время.
И ещё — письма матери. Дядя говорил, она приезжала в январе шестьдесят второго. А до этого? Переписывалась с кем-то? Оставила что-то?
Бабушка. Бабушкина квартира на Петроградской. Там он вырос. Там могли остаться вещи матери.
Квартира продана после бабушкиной смерти, три года назад. Но дача — дача осталась. Маленький домик в Комарово, на самом краю посёлка. Павел там не был с похорон. Наверное, заброшена, заросла.
Но там могло что-то сохраниться.
Решено. Завтра — Комарово.
29 ноября 1989, среда
До Комарово — электричка с Финляндского. Сорок минут через пригороды, мимо сосен, заснеженных дач, замёрзших озёр.
Дача — в конце посёлка, у самого леса. Участок маленький, шесть соток. Домик — брёвна, потемневшие от времени, крыша покосилась. Забор повалился местами, калитка висит на одной петле.
Павел протиснулся во двор. Снегу по колено, никто не чистил годами. Тропинки нет — пробирался, проваливаясь.
Дверь заперта. Ключ — в кармане, с бабушкиных времён, на связке. Замок заржавел, еле провернулся.
Внутри — холод, запах сырости и мышей. Пыль на всём — на мебели, на полу, на окнах. Паутина в углах.
Две комнаты и кухня. Мебель старая, советская — диван, шкаф, стол, стулья. Посуда в буфете — фарфор, ещё бабушкин. Всё как было три года назад, только пыльнее.
Павел прошёлся по комнатам. Искал — сам не знал что. Что-то, связанное с матерью.
В маленькой комнате — кровать, комод, зеркало. Бабушкина спальня. На комоде — фотографии в рамках. Бабушка молодая, бабушка с дедом, бабушка с…
Павел взял фотографию. Бабушка и мать. Обе улыбаются, обнимаются. Мать — молодая, красивая, в летнем платье. На обороте надпись: «Комарово, лето 1961».
За год до её исчезновения.
Он открыл комод. Бельё, платки, какие-то тряпки. Ничего интересного.
Нижний ящик. Заперт. Ключа нет.
Павел огляделся. Нашёл на кухне нож, поддел замок. Хлипкий, сломался легко.
Внутри — коробка. Жестяная, из-под печенья. Старая, потёртая.
Открыл.
Письма.
Пачка конвертов, перевязанных лентой. Десятки. Все — один почерк на адресе. Материн.
Руки задрожали. Развязал ленту, взял первый конверт.
Штемпель — январь 1962. Адрес — бабушке, сюда, в Комарово.
Вскрыл.
«Мамочка, дорогая.
Прости, что давно не писала. Всё закрутилось, не до писем было.
У меня всё хорошо. Андрюша заботится, на работе порядок. Живот растёт — скоро рожать, врачи говорят, в марте.
Только… мамочка, мне страшно. Не родов — другого. Помнишь, я рассказывала про человека на работе? Который не даёт покоя? Он опять начал. Звонит, пишет записки. Говорит ужасные вещи.
Я не знаю, что делать. Андрюше не говорю — он вспыльчивый, натворит дел. А сама справиться не могу.
Приеду к тебе на выходных, поговорим. Нужен совет.
Целую, твоя Вера»
Павел читал, и буквы плыли перед глазами.
Мать писала бабушке. Просила совета. Жаловалась на «человека с работы».
Шестаков. Это о нём.
Взял следующее письмо. Февраль 1962.
«Мамочка.
Стало хуже. Он узнал что-то про меня. Не знаю что — он не говорит прямо. Намекает, угрожает. Говорит — если не буду послушной, расскажет всем.
Что расскажет? Я ничего не делала! Клянусь тебе — ничего!
Он врёт. Придумывает. Или… или знает что-то, чего я сама не знаю. Про Андрюшу, может? Про кого-то из друзей?
Я боюсь, мама. Очень боюсь. Он сказал — или я буду с ним, или меня не будет совсем. Так и сказал — «не будет совсем».
Думаю уехать. После родов. Куда-нибудь далеко. К Вите в Мурманск, может. Или ещё куда. Только бы подальше от него.
Андрюша согласен. Он не знает всего, но чувствует — что-то не так. Говорит — поедем куда скажешь, лишь бы ты была спокойна.
Хороший он у меня. Добрый. Я его люблю. Очень.
Приеду, как смогу. Обнимаю.
Вера»
Павел отложил письмо. Горло сжалось.
Она любила отца. До последнего. Несмотря на записку, несмотря на обвинения — любила.
Значит, записку написала не сама. Или написала, но не по своей воле.
Следующее письмо. Март 1962. За несколько дней до родов.
«Мама.
Это последнее письмо. Если всё пойдёт как задумано — скоро увидимся. Если нет…
Я сделала кое-что. Собрала документы на него. Всё, что смогла найти. Имена, даты, доказательства. Спрятала в надёжном месте. Если со мной что-то случится — Витя знает, где искать.
Не хочу тебя пугать, но должна сказать: этот человек — чудовище. Он уничтожил много людей. И уничтожит ещё, если его не остановить.
Может, я слишком много на себя беру. Может, надо было просто молчать и терпеть. Но я не могу. Не могу смотреть, как он ломает судьбы, и молчать.
Если я не вернусь — позаботься о Пашеньке. Он ни в чём не виноват. Он мой сын, моя кровь. Люби его за нас обоих.
Прощай, мамочка. Может, ещё увидимся.
Твоя Вера»
Павел сидел на полу, среди пыли и мышиного помёта, и плакал.
Впервые за много лет.
Мать. Её голос в этих письмах — живой, настоящий. Она боялась, но не сдавалась. Собирала компромат, готовила побег. Думала о нём — о Пашеньке.
И исчезла.
Двадцать семь лет назад.
Он вытер лицо рукавом. Собрал письма обратно в коробку. Спрятал за пазуху.
Это — доказательства. Её собственные слова. Её страх, её борьба.
Михеев это оценит.
И Шестаков — тоже.
Домой вернулся затемно. Лена ждала у подъезда — мёрзла, топталась на месте.
— Ну что? — бросилась навстречу. — Нашёл что-нибудь?
— Нашёл. — Павел достал коробку. — Письма. Мамины. Бабушке.
Поднялись в комнату. Лена читала письма — молча, сосредоточенно. Потом подняла голову.
— Паш… это же…
— Знаю.
— Это её голос. Живой. Она всё рассказывает — про Шестакова, про угрозы, про документы.
— Знаю.
— С этим можно идти к Михееву. Это — свидетельство. Из первых рук.
— Завтра поеду.
Лена положила письма на стол. Подошла к нему, обняла.
— Ты молодец, — сказала тихо. — Ты её найдёшь. Я верю.
Он обнял её в ответ. Стояли так — долго, молча.
За окном падал снег. Белый, тихий, бесконечный.
Где-то в городе сидел человек, который знал правду.
Скоро Павел её узнает.
Скоро.
