Глава 14. Лицом к лицу
1 декабря 1989, пятница
Решение пришло ночью. Павел лежал без сна, смотрел в потолок и думал.
Михеев копает — медленно, осторожно. Козлов ищет контакты в архивах. Свидетелей из списка ещё предстоит найти. Всё это — время. Недели, месяцы.
А Шестаков не ждёт. Угрожает Лене, следит за каждым шагом. Рано или поздно — ударит. По-настоящему.
Нельзя ждать. Надо действовать.
Утром сказал Лене:
— Я иду к нему. Сегодня.
Она побледнела.
— К Шестакову?
— Да.
— Ты с ума сошёл.
— Может быть. Но я больше не могу прятаться. Бегать. Ждать, пока он нанесёт удар.
— Паш, он тебя уничтожит. Ты сам говорил — люди исчезают.
— Говорил. — Павел застегнул куртку. — Но я не исчезну. Не сейчас. У меня есть то, чего у них не было, — козыри.
— Какие?
— Копии документов — у Михеева, у Козлова, в Токсово. Письма матери. Если со мной что-то случится — всё это всплывёт. Он это знает.
— Откуда ему знать?
— Я ему скажу.
Лена смотрела на него — долго, тяжело.
— Я иду с тобой.
— Нет.
— Паш…
— Нет, — повторил жёстко. — Это между мной и ним. Ты останешься здесь. Если через три часа не вернусь — звони Михееву. Расскажи всё.
— Три часа?
— Достаточно для разговора.
Она подошла, взяла его за руки.
— Ты уверен?
— Нет. — Он усмехнулся. — Но другого выхода не вижу.
Поцеловал её — коротко, крепко. И вышел.
***
Кабинет Шестакова — на четвёртом этаже, в конце коридора. Дверь массивная, обитая кожей. Табличка латунная, с завитушками.
Павел остановился перед дверью. Сердце колотилось, ладони вспотели.
Спокойно. Ты готов.
Постучал.
— Войдите.
Вошёл.
Кабинет большой, светлый. Окна на Итальянскую, портьеры бордовые. Стол — массивный, дубовый. На столе — бумаги, телефон, письменный прибор. На стенах — грамоты, фотографии с начальством, портрет Горбачёва.
За столом — Шестаков.
Павел видел его раньше — мельком, на собраниях, в коридорах. Но вблизи — впервые.
Высокий, крупный. Седые волосы, зачёсанные назад. Лицо — квадратное, тяжёлое. Глаза — светлые, холодные. Как у рыбы.
— Громов. — Шестаков откинулся в кресле. — Павел Андреевич. Наконец-то.
— Вы меня ждали?
— Ждал. С того момента, как ты спустился в подвал. — Он указал на стул. — Садись. Поговорим.
Павел сел. Старался держаться спокойно, хотя внутри всё тряслось.
— Знаете, зачем я пришёл?
— Догадываюсь. — Шестаков сложил руки на столе. — Хочешь узнать про мать. Веру Сергеевну.
— Да.
— И думаешь, я тебе расскажу?
— Думаю, у вас нет выбора.
Шестаков приподнял бровь.
— Вот как? И почему же?
Павел достал из кармана конверт. Положил на стол.
— Потому что у меня есть это. И не только это.
Шестаков взял конверт. Открыл, вытащил листок. Прочитал.
Это была копия списка — первая страница, десять фамилий. С пометками: «уволен», «арестован», «погиб».
Лицо Шестакова не изменилось. Только глаза чуть сузились.
— Откуда?
— Из камеры хранения. На Московском вокзале. Камера сорок семь.
Молчание. Шестаков положил листок на стол. Медленно, аккуратно.
— Твоя мать была умной женщиной, — сказал наконец. — Слишком умной для своего же блага.
— Что вы с ней сделали?
— Я? — Он усмехнулся. — Ничего. Она сама себя погубила.
— Врёте.
— Думай что хочешь. — Шестаков встал, подошёл к окну. — Знаешь, Павел, я мог бы тебя уничтожить. Прямо сейчас. Один звонок — и ты исчезнешь. Как исчезали другие.
— Попробуйте.
— Не буду. — Он повернулся. — Знаешь почему? Потому что ты мне интересен. Сын Веры. Похож на неё — глазами, упрямством. Она тоже не сдавалась до последнего.
— Где она?
— Не знаю.
— Врёте.
— Повторяю — не знаю. — Шестаков вернулся к столу, сел. — Двадцать семь лет назад она исчезла. Я искал — не нашёл. Никто не нашёл.
— Вы её убили.
— Нет. — Голос ровный, спокойный. — Я её любил. По-своему, но любил. Не убивают тех, кого любят.
— Вы ей угрожали. Шантажировали. Она боялась вас до смерти.
— Боялась? — Шестаков наклонил голову. — Может быть. Я не святой, Павел. Делал вещи, которыми не горжусь. Но убийство — нет. Это не мой метод.
— А что — ваш метод?
— Контроль. — Он улыбнулся — холодно, без тепла. — Люди думают, что власть — это насилие. Ерунда. Настоящая власть — это знание. Знать о человеке всё — и держать его на коротком поводке. Вот это — власть.
— Вы держали маму на поводке?
— Пытался. Не вышло. — Он помолчал. — Она оказалась сильнее, чем я думал. Собрала на меня досье. Спрятала. И сбежала.
— Куда?
— Говорю же — не знаю. — Раздражение в голосе — первая трещина. — Она исчезла из роддома. Ушла в ночь, в халате. Я думал — замёрзнет, умрёт. Но тела не нашли.
— Потому что она была жива.
— Возможно.
— Её видели. На следующий день. На Невском.
Шестаков замер. Еле заметно — но замер.
— Кто видел?
— Рубин. Звукорежиссёр. Он её знал три года.
— Рубин… — Шестаков кивнул. — Старый болтун. Я его допрашивал тогда. Не поверил.
— А зря.
— Может быть. — Он побарабанил пальцами по столу. — Значит, она выжила. Сбежала. Спряталась где-то.
— И вы её не нашли?
— Не нашёл. Поверь — искал. Месяцы, годы. Все ресурсы, все связи. Ничего.
Павел смотрел на него. Врёт? Или нет?
— А записка? — спросил. — Которую она оставила отцу. «Ты знаешь, что сделал».
— Какая записка?
— Вот эта. — Достал из кармана, показал. — Её почерк. Обвиняет отца.
Шестаков взял, прочитал. Лицо — непроницаемое.
— Впервые вижу.
— Не вы её написали? Или заставили написать?
— Нет. — Вернул записку. — Это не мой стиль. Я бы написал иначе.
— Как?
— Подробнее. С деталями. Чтобы наверняка.
Павел убрал записку. Думал.
Если Шестаков не писал — тогда кто? Мать сама? Но зачем?
— Ещё вопросы? — Шестаков посмотрел на часы. — У меня совещание через двадцать минут.
— Один. — Павел встал. — Если она жива — где искать?
— Не знаю.
— Даже предположения?
Шестаков помолчал. Потом сказал — медленно, раздумчиво:
— Она хотела уехать. К брату в Мурманск. Или ещё куда. Говорила — подальше от Ленинграда, подальше от меня.
— Я был у дяди. Она к нему не приезжала.
— Значит, уехала дальше. Или… — он замолчал.
— Или что?
— Или её кто-то забрал.
— Кто?
— Не знаю. — Шестаков развёл руками. — Я не всесилен, Павел. Есть люди выше меня. Структуры, о которых ты даже не слышал. Если она перешла дорогу кому-то из них…
— Вы говорите про КГБ?
— Я говорю про систему. — Он встал, подошёл к Павлу вплотную. — Слушай внимательно, мальчик. Я — мелкая сошка. Винтик в машине. Да, я делал грязные дела. Да, портил людям жизни. Но не я один. Нас тысячи. Миллионы. Вся страна — одна большая машина.
— И мама попала под эту машину?
— Все мы под ней. — Шестаков отступил. — Она пыталась бороться — и проиграла. Ты тоже пытаешься. И тоже проиграешь.
— Посмотрим.
— Посмотрим. — Он усмехнулся. — Знаешь, мне даже нравится твоя наглость. Напоминаешь её. Молодую, глупую, храбрую.
— Она не была глупой.
— Была. Умная женщина не лезла бы в это. Жила бы тихо, рожала детей, работала. Но она хотела справедливости. — Шестаков покачал головой. — Справедливости не бывает, Павел. Есть только сила. У кого сила — тот и прав.
— Времена меняются.
— Да? — Он засмеялся — сухо, неприятно. — Перестройка, гласность, демократия? Чушь. Сегодня Горбачёв, завтра — кто-то другой. А система — останется. Всегда оставалась.
— Мы ещё увидим.
— Увидим. — Шестаков открыл дверь. — Иди, Громов. Разговор окончен. И запомни: я тебя не трону. Не потому что боюсь твоих бумажек — плевать мне на них. А потому что устал. Стар стал. Пусть молодые разбираются.
Павел вышел в коридор. Обернулся.
— Последний вопрос.
— Ну?
— Вы её любили. Правда?
Шестаков смотрел на него долго. Лицо — каменное, глаза — пустые.
— Правда, — сказал тихо. — И это — единственное, о чём жалею.
Дверь закрылась.
***
Павел стоял в коридоре. Ноги не держали — прислонился к стене.
Разговор. Что это было?
Шестаков не угрожал. Не пытался остановить. Говорил почти откровенно — про мать, про себя, про систему.
Почему?
«Устал. Стар стал».
Врёт? Или правда?
И главное — он сказал, что не знает, где мать. Что искал и не нашёл.
Если это правда — значит, она спряталась. Хорошо спряталась. Даже КГБ не нашёл.
А если врёт?
Тогда он знает. И молчит.
Но зачем молчать? Зачем вообще разговаривать? Мог выгнать, мог уничтожить. А он — сидел и рассказывал.
«Я её любил».
Может, это — ключ? Он до сих пор любит? И поэтому не трогает её сына?
Или это ловушка. Усыпить бдительность, заставить поверить — а потом ударить.
Павел оттолкнулся от стены. Пошёл к лестнице.
Неважно. Разговор дал одно: Шестаков не всесилен. Он сам признал — есть кто-то выше. Структуры, системы.
Значит, надо копать глубже.
Козлов. Архивы КГБ. Там — ответы.
***
Вечером рассказал Лене и отцу. Оба слушали молча.
— Он тебя отпустил, — сказала Лена. — Просто отпустил?
— Да.
— Странно.
— Знаю.
Отец сидел, курил. Лицо тёмное.
— Он сказал — любил её?
— Сказал.
— Сволочь. — Отец сжал кулаки. — Любил. Как собаку любят — чтобы на цепи сидела.
— Может, по-своему.
— Нет такого «по-своему». — Отец встал. — Либо любишь — и отпускаешь. Либо не любишь — и держишь. Он её держал. Душил. Она сбежала — он гнался. Это не любовь.
Павел молчал. Отец был прав.
— Что дальше? — спросила Лена.
— Ждём Козлова. Он обещал покопать в архивах. Может, найдёт что-то.
— А если не найдёт?
— Тогда… — Павел помолчал. — Тогда будем искать сами. Свидетелей, документы. Всё, что осталось.
— До чего?
— До конца.
Лена взяла его за руку.
— Мы с тобой.
Отец кивнул.
— До конца.
За окном шёл снег. Первый день декабря. Зима.
А Павел думал о матери. Где она сейчас? Жива? Мертва?
Двадцать семь лет.
Он её найдёт.
Чего бы это ни стоило.
