Глава 15. Архив
5 декабря 1989, вторник
Козлов позвонил рано утром — в семь, когда Павел ещё спал.
— Громов? Это Козлов. Нашёл кое-что. Приезжай.
— Когда?
— Сегодня. Чем раньше, тем лучше. И один приезжай. Без девушки.
Щелчок. Гудки.
Павел сел на кровати. Сердце колотилось.
Нашёл. Козлов что-то нашёл.
Оделся быстро, выскочил на улицу. До Финляндского вокзала — трамваем, потом электричка до Сестрорецка. Час с лишним, если повезёт.
Повезло. Электричка ушла через пять минут после его прихода. Сидел у окна, смотрел на заснеженные пригороды и думал.
Что Козлов нашёл? Документы? Свидетелей? Или что-то ещё?
«Без девушки». Значит, серьёзно. Опасно.
В Сестрорецке сошёл, почти побежал к дому Козлова. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки.
Калитка. Двор. Собака залаяла, но узнала — заворчала и успокоилась.
Козлов открыл сразу, будто ждал у двери.
— Заходи. Быстро.
На кухне — чайник, две чашки, папка на столе. Козлов выглядел плохо — небритый, глаза красные, будто не спал.
— Садись. — Он налил чай. — Рассказывать буду долго.
Павел сел. Взял чашку, но пить не стал.
— Что нашли?
— Многое. — Козлов открыл папку. — Мой контакт в конторе — рисковал, но достал. Фрагменты дела. Не всё, но достаточно.
— Какого дела?
— «Дело оперативной разработки номер 347-62. Объект — Соколова В.С.»
Соколова. Девичья фамилия матери.
— На неё было дело?
— Было. С шестьдесят первого года. — Козлов вытащил листок. — Вот, смотри. Справка о заведении дела. Двенадцатое сентября тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Основание — «связь с антисоветски настроенными элементами».
— Какие элементы?
— Не указано. Но дальше интереснее. — Козлов перелистнул. — Куратор дела — капитан Шестаков Б.П. Это понятно. А вот второй куратор — интереснее.
— Второй?
— Да. Подполковник Ермаков А.В. Управление КГБ по Ленинграду и области. Отдел «К».
Ермаков. Новое имя.
— Кто это?
— Был — большая шишка. Отдел «К» — это контрразведка. Серьёзные люди, серьёзные дела. — Козлов помолчал. — Сейчас — не знаю. Может, на пенсии. Может, выше поднялся.
— Почему контрразведка занималась мамой?
— Вот это — главный вопрос. — Козлов достал ещё один листок. — Смотри. Рапорт от февраля шестьдесят второго. «Объект Соколова вступила в контакт с иностранным гражданином. Характер контакта — неустановленный. Требуется усиление наблюдения».
— Иностранец?
— Да. Имя не указано. Но если контрразведка подключилась — значит, это был не простой турист.
Павел взял листок, прочитал. Сухой канцелярский язык, печати, подписи.
— Мама знала иностранца?
— Выходит, так. — Козлов откинулся на стуле. — И это меняет всё. Шестаков — мелочь. Он её домогался, угрожал — но это личное. А вот иностранец — это уже политика. Государственное дело.
— Шпионаж?
— Не обязательно. Могла просто познакомиться с кем-то. В те годы этого хватало, чтобы попасть под колпак. — Козлов помолчал. — Но если она передавала информацию…
— Мама не была шпионкой.
— Откуда знаешь?
— Знаю. — Павел стиснул кулаки. — Она была диктором. Обычной женщиной. Какие у неё секреты?
— Может, никаких. А может — были. Радио в те годы — не просто музыка и новости. Это пропаганда. Идеология. Люди, которые там работали, знали много.
Молчание. За окном каркала ворона, где-то хлопнула дверь.
— Что ещё? — спросил Павел.
— Ещё вот это. — Козлов достал последний листок. — Рапорт от семнадцатого марта шестьдесят второго года. «Объект Соколова покинула Ленинград. Направление — юг. Сопровождение — невозможно ввиду отсутствия санкции».
— Семнадцатого марта?
— Да. Через три дня после родов.
Павел схватил листок.
«Объект покинула Ленинград. Направление — юг».
Юг. Не Мурманск к дяде. Юг.
— Куда на юг?
— Не указано. Просто — юг. Поезд или машина — неизвестно.
— А сопровождение? Почему невозможно?
— «Отсутствие санкции». — Козлов усмехнулся горько. — Бюрократия. Чтобы следить за человеком в другом регионе, нужно разрешение. А разрешения не было.
— Почему?
— Не знаю. Может, дело закрыли. Может, решили, что она не опасна. Может… — он замолчал.
— Что?
— Может, кто-то её прикрыл.
Павел опустил листок.
— Кто?
— Тот же Ермаков, например. Или кто-то выше. — Козлов потёр лицо. — Слушай, я тридцать лет в органах. Знаю, как это работает. Если человек исчезает и его не ищут — значит, кому-то это выгодно. Или его спрятали, или убили. Третьего не дано.
— Вы думаете, её спрятали?
— Думаю, да. Тела не нашли. Дело закрыли. Кто-то сверху дал команду — не трогать. — Козлов помолчал. — Вопрос — кто и зачем.
Павел встал. Прошёлся по кухне.
Мать уехала на юг. Семнадцатого марта. Кто-то её прикрыл — не дал преследовать.
Но кто?
Иностранец? Который с ней контактировал?
Или кто-то изнутри системы?
— Ермаков, — сказал он. — Можете его найти?
— Попробую. — Козлов кивнул. — Но это опасно. Он — не Шестаков. Если он ещё в системе — подойти к нему будет сложно.
— А если на пенсии?
— Тогда проще. Но всё равно рискованно. Такие люди не любят вопросов.
— Мне плевать, что они любят.
Козлов посмотрел на него — долго, оценивающе.
— Ты как мать, — сказал тихо. — Она тоже плевала. И вот чем кончилось.
— Она выжила. Уехала. Спряталась.
— Может быть. А может — её закопали где-то в лесу под Лугой. — Козлов встал. — Я не отговариваю, Павел. Просто предупреждаю. Чем глубже копаешь — тем опаснее.
— Я знаю.
— Знаешь. — Он вздохнул. — Ладно. Дай мне неделю. Попробую найти Ермакова. И ещё кое-что проверю.
— Что?
— Поезда на юг. Семнадцатого марта шестьдесят второго. Куда ходили, какие маршруты. Если она ехала поездом — должен быть след.
— Двадцать семь лет прошло.
— Архивы не горят. — Козлов усмехнулся. — Ну, почти не горят. Попробую.
Павел пожал ему руку.
— Спасибо, Игорь Васильевич.
— Не благодари. — Козлов проводил его до двери. — И будь осторожен. Если Ермаков узнает, что ты копаешь — Шестаков покажется добрым дядюшкой.
— Понял.
— И ещё. — Козлов понизил голос. — Тот иностранец. Если она с ним связалась — это может быть ключом. Узнай, кто он.
— Как?
— Не знаю. Но это важно. Очень важно.
Павел кивнул. Вышел во двор.
Собака проводила его взглядом — умным, собачьим. Будто понимала.
В электричке думал.
Иностранец. Контрразведка. Ермаков.
Мать была не просто жертвой Шестакова. Она во что-то вляпалась. Что-то серьёзное.
Связь с иностранцем. В шестьдесят первом году. Разгар холодной войны.
Кто это мог быть? Дипломат? Журналист? Шпион?
И главное — как мать с ним познакомилась? На работе? На радио бывали иностранцы?
Надо спросить Рубина. Он работал тогда, знал всех. Может, вспомнит.
На Финляндском вокзале пересел на метро. Доехал до Невского, вышел на улицу.
Холодно. Декабрь. Люди спешат, машины гудят. Обычный день.
А где-то на юге — может быть — живёт его мать. Двадцать семь лет. Под другим именем, в другой жизни.
Или не живёт.
Он должен узнать.
Вечером собрались у него — Лена, отец, Рубин. Павел рассказал про Козлова, про документы.
— Иностранец, — повторил Рубин. — Вера встречалась с иностранцем…
— Вы помните кого-нибудь? С того времени?
Старик задумался. Морщины на лбу стали глубже.
— На радио бывали иностранцы. Делегации, журналисты. Но редко. И всегда под присмотром.
— А неофициально? Может, кто-то познакомился где-то ещё?
— Не знаю… — Рубин потёр подбородок. — Хотя… подожди. Был один случай.
— Какой?
— Осенью шестьдесят первого. Приезжала делегация из Финляндии. Радийщики, обмен опытом. Вера тогда работала с ними — переводила, показывала город.
— Она знала финский?
— Нет. Но один из них говорил по-русски. Хорошо говорил, почти без акцента.
Павел подался вперёд.
— Имя помните?
— Нет… — Рубин покачал головой. — Давно это было. Но могу попробовать вспомнить. Или найти — в архиве должны быть записи о делегациях.
— Найдите. Пожалуйста.
— Попробую.
Отец сидел молча, курил. Потом сказал:
— Вера никогда не говорила про иностранцев. Ни разу.
— Может, скрывала?
— От меня? — Отец нахмурился. — Мы всё друг другу рассказывали. Или я так думал.
— Андрей Николаевич, — Рубин повернулся к нему. — В те годы люди многое скрывали. Даже от близких. Особенно — от близких. Чтобы не подставить.
— Она меня защищала?
— Возможно. Если знала, что за ней следят — не хотела вас втягивать.
Отец замолчал. Лицо потемнело.
Лена сидела рядом с Павлом, держала его за руку.
— Что дальше? — спросила.
— Ждём Козлова. Он ищет Ермакова и проверяет поезда. — Павел посмотрел на Рубина. — А вы — ищете финна. Имя, фамилию. Всё, что найдёте.
— Найду.
— И ещё. — Павел достал блокнот. — Михеев копает про Ковалёва — того, с записи. Если найдёт — будет ещё один свидетель.
— Много ниточек, — сказала Лена. — Какая-то должна привести.
— Должна.
Разошлись поздно. Рубин уехал домой, отец — в Купчино. Лена осталась.
Лежали в темноте, смотрели в потолок.
— Паш, — сказала она тихо. — Ты веришь, что она жива?
— Хочу верить.
— А если нет?
— Тогда хотя бы узнаю правду. Что случилось. Кто виноват.
Она повернулась к нему.
— Этого достаточно?
— Нет. — Он помолчал. — Но это лучше, чем ничего.
Обнял её. Она прижалась, тёплая, живая.
За окном падал снег. Тихий, бесконечный.
Где-то на юге — может быть — ждала мать.
Или её могила.
Скоро он узнает.
