Глава 6. Старожилы
15 ноября 1989, среда
Утром Павел пришёл на работу раньше обычного. Восемь ноль-пять — в коридорах ещё пусто, только уборщица шаркает шваброй на первом этаже.
Ночью почти не спал. Лежал, курил в форточку, смотрел в потолок. Фотография — Шестаков и мать — стояла перед глазами. Его рука на её плече. Она смеётся, голову откинула. Счастливая.
Кем он ей был?
Любовником? Другом? Начальником?
И какое отношение имеет к её смерти?
В восемь тридцать Павел поднялся на четвёртый этаж. Административное крыло — здесь кабинеты начальства, приёмные, секретари. Таблички на дверях: «Главный редактор», «Заместитель главного редактора», «Отдел кадров».
Прошёл мимо кабинета Шестакова. Дверь закрыта, табличка латунная, с завитушками: «Шестаков Б.П., заместитель главного редактора». Из-за двери — тишина. Ещё не пришёл.
— Молодой человек, вы к кому?
Обернулся. Секретарша — пожилая, в очках, химическая завивка. Сидела за столом у входа в приёмную.
— Я… по работе. К Борису Петровичу.
— Борис Петрович будет после десяти. У него совещание в горкоме.
— Ясно. Спасибо.
Спустился обратно. Сердце колотилось — глупо, ничего же не случилось. Просто посмотрел на дверь.
Надо действовать осторожно. Шестаков — большой человек. Если он замешан в чём-то — просто так к нему не подойдёшь. Нужна информация. Кто он такой, откуда, чем занимался в шестидесятых. И главное — что его связывало с матерью.
Спросить напрямую нельзя. Слухи разойдутся мгновенно. Дом Радио — как деревня, все всё знают.
Значит, надо искать обходные пути.
***
В курилке Павел нашёл Толю Семёнова — звукорежиссёра из музыкальной редакции. Толя работал на радио лет пятнадцать, знал всех и обо всех.
— О, Громов. Чего такой хмурый?
— Не выспался.
— Бывает. — Толя затянулся, выпустил дым к потолку. — Говорят, ты в архиве вчера копался. С Титовой из молодёжки.
Вот так. Уже знают.
— К юбилею материал готовим, — сказал Павел ровно. — Историю вещания.
— А, ну да. — Толя не поверил, по глазам видно. — И чего нарыли?
— Всякое. Слушай, ты Шестакова давно знаешь?
— Бориса Петровича? — Толя поднял брови. — Ну, лет десять. С тех пор как пришёл. А что?
— Просто интересно. Он давно работает?
— С незапамятных времён. Лет тридцать, наверное. Может, больше. Старожил.
— А какой он? Ну, как человек?
Толя посмотрел на него внимательно.
— С чего такой интерес к начальству?
— Да так. Статья про ветеранов радио, думаю включить.
— Ага. — Толя снова не поверил. — Ну, Шестаков… как тебе сказать. Мужик серьёзный. Вежливый всегда, никогда голос не повысит. Но с ним лучше не связываться.
— Почему?
— Потому что он из тех, кто ничего не забывает. Нагадишь ему — через год аукнется. Или через пять. Кадровый какой-то, не наш.
— Кадровый?
— Ну, из органов. — Толя понизил голос. — Так говорят. Сам не знаю, врать не буду. Но слухи ходят. Что он в молодости… ну, ты понял.
КГБ. Павел почувствовал, как холодеет в животе.
— А в шестидесятых он кем был?
— В шестидесятых? — Толя пожал плечами. — Не знаю. Меня тогда ещё на свете не было. Спроси кого постарше.
— Кого, например?
— Ну… — Толя задумался. — Валентина Ильинична из бухгалтерии, она с пятидесятых работает. Или вон Палыч из технического — тоже динозавр. Или… — он щёлкнул пальцами. — Рубин! Семён Семёнович Рубин. Звукорежиссёр, легенда. Он тут с сорок восьмого года работал, всё знает.
— Рубин? А где его найти?
— Нигде. На пенсии давно. Лет пять уже как ушёл. Но живёт где-то в городе. Может, в отделе кадров адрес есть.
Рубин. Звукорежиссёр с сорок восьмого года. Если кто и знает про мать — так это он.
— Спасибо, Толь.
— Не за что. — Толя затушил сигарету. — Только, Громов… ты аккуратнее там. С этими расследованиями.
— Какими расследованиями?
— Да ладно тебе. Я ж вижу. В архиве роешься, про Шестакова спрашиваешь. — Он помолчал. — Не моё дело, конечно. Но если наступишь кому на хвост — никакая статья не спасёт.
Павел ничего не ответил. Только кивнул и вышел.
***
Валентину Ильиничну он нашёл в бухгалтерии. Старушка лет семидесяти, маленькая, сухонькая, в вязаной кофте. Сидела над бумагами, щёлкала костяшками счётов.
— Чего тебе, сынок?
— Я Громов, из технического. Можно вопрос?
— Ну, спрашивай.
— Вы давно на радио работаете?
— С пятьдесят третьего. — Она посмотрела на него поверх очков. — Сталин ещё живой был, когда я пришла.
— А вы помните диктора… Громову? Веру Сергеевну?
Пауза. Валентина Ильинична отложила счёты.
— Громова, говоришь?
— Да. Она в начале шестидесятых работала.
— Помню. — Голос стал другим, осторожным. — А тебе зачем?
— Я… — Павел запнулся. — Я её сын.
Старушка смотрела на него долго. Потом вздохнула.
— Вижу. Похож. Глаза такие же.
— Вы её знали?
— Знала. Не близко, но знала. Красивая была, талантливая. Голос — заслушаешься. Её в эфир ставили часто, слушатели любили.
— А что с ней случилось?
Валентина Ильинична отвела взгляд.
— Умерла. В шестьдесят втором. При родах, кажется.
— Кажется?
— Ну… так говорили. Я подробностей не знаю. — Она помолчала. — Давно это было. Столько лет прошло.
— А Шестаков? — спросил Павел. — Борис Петрович? Он её знал?
Лицо старушки окаменело. Глаза — холодные, настороженные.
— С чего ты взял?
— Просто спрашиваю. Он тогда уже работал?
— Работал. Редактором был.
— И с мамой общался?
— Слушай, сынок, — Валентина Ильинична наклонилась к нему, понизила голос. — Не знаю, чего ты копаешь и зачем. Но совет тебе дам — брось это. Двадцать семь лет прошло. Мать твою не вернёшь, а себе проблем наживёшь.
— Каких проблем?
— Таких. — Она выпрямилась. — Иди, мне работать надо.
— Валентина Ильинична…
— Иди, говорю.
Павел встал. Уже у двери услышал:
— Рубина найди. Семён Семёныча. Он больше моего знает. И язык у него подлиннее.
Обернулся. Старушка снова сидела над счётами, будто и не говорила ничего.
***
В отдел кадров Павел сунулся после обеда. Сказал — ищу ветерана для интервью, к юбилею вещания. Кадровичка — молодая, крашеная блондинка — покопалась в картотеке, нашла карточку.
— Рубин Семён Семёнович, звукорежиссёр. Уволен в восемьдесят четвёртом по собственному желанию. Адрес… — она прищурилась. — Улица Рубинштейна, дом восемь, квартира четырнадцать.
— Спасибо.
— Погоди. — Она вытащила ещё одну карточку. — Тут номер телефона есть. Хочешь?
— Давай.
Записал номер в блокнот. 315-42-17. Номер ленинградский, с третьей сотни — значит, центр.
Вечером позвоню.
Позвонил из автомата на углу, после работы. Не хотел из коммуналки — соседи всё слышат.
Гудки. Один, два, три…
— Алло? — Голос старческий, хрипловатый.
— Семён Семёнович Рубин?
— Он самый. А кто спрашивает?
— Громов. Павел Громов. Я работаю на Ленинградском радио. Инженером.
Пауза.
— Громов, говоришь? — В голосе что-то изменилось. — Не родственник ли Андрея Николаевича?
— Сын.
Долгое молчание. Павел слышал, как старик дышит в трубку — тяжело, с присвистом.
— Вот оно как, — сказал наконец Рубин. — Сын. А я думал — не дожил…
— До чего не дожил?
— До того, чтобы правду узнать. — Снова пауза. — Ты чего звонишь-то, Павел… как тебя по батюшке?
— Андреевич.
— Павел Андреевич. Чего звонишь?
— Хочу поговорить. О маме. О Вере Сергеевне.
Тишина. Только дыхание в трубке.
— Приезжай, — сказал Рубин. — Завтра. Часов в шесть вечера. Рубинштейна восемь, квартира четырнадцать. Код подъезда — двадцать три.
— Семён Семёнович, я…
— Не по телефону. — Голос стал жёстким. — Приезжай — поговорим. А по телефону — не надо.
Щелчок. Гудки.
Павел повесил трубку. Руки замёрзли — стоял в автомате без перчаток, ветер задувал в щели.
Рубин что-то знает. По голосу слышно — не удивился. Ждал. Может, не именно его, но кого-то ждал. Двадцать семь лет ждал.
«Я думал — не дожил».
До чего?
Завтра узнает.
***
Домой шёл пешком — хотелось проветрить голову. От Итальянской до Васильевского — через Дворцовый мост, минут сорок быстрым шагом. Нева чёрная, маслянистая, фонари отражаются в воде. Ветер с залива — сырой, холодный, но после душных коридоров — хорошо.
Думал.
Что он узнал за эти дни?
Мать работала диктором. Её записи — все до единой — изъяты из архива. Документов о её смерти нет. На её карточке — приписка: «Шестаков Б.П.». Фотография — она и Шестаков, октябрь шестьдесят первого.
Шестаков — большой человек. Возможно, связан с органами. С ним лучше не связываться.
Но он связан с матерью. Как — непонятно. Но связан.
И ещё. Кто-то подбросил записку, чтобы Павел нашёл ту коробку в подвале. А потом — забрал её. Зачем? Чтобы он услышал запись? Или наоборот — чтобы проверить, услышит ли?
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.
Может, Рубин что-то прояснит.
На Среднем проспекте Павел остановился у табачного киоска. Купил пачку «Явы» — тридцать копеек. Закурил, стоя под фонарём.
— Паш!
Обернулся. Лена — в пальто, в берете, щёки красные от холода.
— Ты откуда?
— От тебя шла. Соседка сказала — ушёл куда-то.
— Я с работы пешком.
— Пешком? С Итальянской? — Она подошла ближе. — Ты с ума сошёл, холод собачий.
— Подумать хотел.
— И как, подумал?
— Ага.
Она взяла его под руку.
— Пошли, провожу. Расскажешь по дороге.
Рассказал. Про Толю, про Валентину Ильиничну, про Рубина. Лена слушала молча.
— Значит, завтра к нему поедешь?
— Да.
— Я с тобой.
— Лен…
— Не спорь. Я с тобой. — Она сжала его руку. — Мало ли что. Вдруг этот Рубин — псих какой-нибудь.
— Ему за шестьдесят.
— И что? Псих может быть любого возраста.
Павел усмехнулся. Первый раз за весь день.
— Ладно. Поедем вместе.
Дошли до его подъезда. Остановились у двери.
— Паш, — Лена посмотрела на него снизу вверх. — Ты не боишься?
— Чего?
— Того, что узнаешь. Вдруг там… — она не договорила. — Вдруг там что-то плохое?
Он подумал.
— Боюсь, — сказал честно. — Но не узнать — хуже.
Она кивнула.
— Я понимаю.
Поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку.
— До завтра.
— До завтра.
Смотрел, как она уходит — маленькая фигурка в тёмном пальто, цокот каблуков по асфальту. Скрылась за углом.
Павел вошёл в подъезд.
Завтра. Всё решится завтра.
Или хотя бы станет понятнее.
