Глава 7. Свидетель

16 ноября 1989, четверг, вечер

Дом на Рубинштейна оказался старым, дореволюционным — облупившаяся штукатурка, высокие окна, чугунные балконы. Парадная тёмная, пахнет кошками и сыростью. Лампочка на первом этаже не горит, на втором — мигает.

Павел набрал код — двадцать три. Замок щёлкнул.

— Четырнадцатая квартира, — сказал Лене. — Третий этаж.

Поднялись по широкой лестнице. Ступени стёртые, перила шатаются. Когда-то тут жили приличные люди — купцы, чиновники. Теперь — коммуналки, по пять семей на квартиру.

Дверь четырнадцатой — обитая коричневым дерматином, с глазком. Павел позвонил.

Шаги. Скрип. Дверь приоткрылась на цепочку.

— Кто?

— Громов. Павел Андреевич. Мы договаривались.

Пауза. Потом цепочка звякнула, дверь открылась.

На пороге стоял старик. Высокий, сутулый, в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Лицо — морщинистое, как печёное яблоко. Глаза — живые, цепкие, молодые.

— Заходите, — сказал Рубин. Голос тот же, что по телефону — хрипловатый, с одышкой. — Только тихо. Соседи нервные.

Прошли по длинному коридору. Двери справа и слева — чужие комнаты. Где-то плакал ребёнок, где-то бубнил телевизор.

Комната Рубина — в конце коридора. Маленькая, метров пятнадцать. Книжные полки до потолка, письменный стол у окна, продавленный диван, кресло. На стенах — фотографии в рамках, старые афиши, какие-то грамоты.

— Садитесь, — Рубин показал на диван. — Чай будете?

— Не откажемся, — сказала Лена.

Старик ушёл на кухню. Павел огляделся.

Фотографии на стенах — чёрно-белые, выцветшие. Люди у микрофонов, в студиях, на каких-то собраниях. На одной — молодой Рубин, черноволосый, в костюме с широкими лацканами. Рядом надпись: «Ленинградское радио, 1952».

— Сорок лет отдал этому делу, — Рубин вернулся с подносом. Три чашки, чайник, сахарница. — Сорок лет у микрофона. А теперь вот — на пенсии сижу, телевизор смотрю.

Разлил чай. Сел в кресло напротив.

— Ну, — посмотрел на Павла. — Рассказывай. Зачем пришёл.

— Я же сказал по телефону. Хочу узнать про маму.

— Это я понял. Вопрос — почему сейчас? Двадцать семь лет прошло.

Павел помолчал. Потом достал из кармана магнитофон.

— Можно?

Рубин кивнул.

Нажал «воспроизведение».

Шипение. Голос.

«…слышите меня? Я не знаю, работает ли это, но я должна попытаться…»

Рубин слушал неподвижно. Лицо — каменное, ничего не прочитаешь.

«Меня убьют через пять минут… Андрей Громов… Это он…»

Щелчок. Запись кончилась.

Тишина.

Рубин сидел, закрыв глаза. Руки — на подлокотниках, пальцы сжаты.

— Где ты это взял? — спросил тихо.

— В подвале Дома Радио. В коробке без маркировки.

— Когда?

— В воскресенье. Пять дней назад.

Старик открыл глаза. Посмотрел на Павла — долго, тяжело.

— Двадцать семь лет, — сказал. — Двадцать семь лет эта плёнка где-то лежала. И никто не нашёл. А теперь — ты.

— Это мамин голос?

Рубин не ответил. Встал, подошёл к окну. Стоял спиной, смотрел на улицу.

— Семён Семёнович, — Павел тоже встал. — Это она? Вера Громова?

— Похож, — сказал старик, не оборачиваясь. — Голос похож. Но я не уверен.

— Почему?

— Потому что Вера так не говорила. Она… — он помолчал. — Она живая была. Тёплая. А тут — будто мёртвая уже говорит.

Те же слова, что сказал отец. Почти слово в слово.

— Вы её хорошо знали?

Рубин повернулся.

— Знал. Я с ней три года работал. С шестидесятого по шестьдесят второй. Записывал её — новости, передачи, концерты. Сотни часов.

— Расскажите.

Старик вернулся в кресло. Налил себе чаю, отхлебнул.

— Что рассказывать? Талантливая была. Красивая. Голос — редкий, один на миллион. Как запоёт — душа плачет. Мужики на радио штабелями лежали.

— А отец? Они как познакомились?

— На работе. Андрей редактором был, она — диктором. Он ей тексты давал. Ну и… закрутилось. Поженились в шестидесятом, осенью вроде.

— А Шестаков?

Рубин замер. Чашка остановилась у губ.

— Что — Шестаков?

— Он тоже её знал. Я фотографию нашёл — они вместе, октябрь шестьдесят первого.

Старик медленно поставил чашку на стол.

— Где нашёл?

— В архиве. В личном фонде Шестакова.

Рубин молчал. Долго. За окном проехала машина, луч фар скользнул по потолку.

— Значит, ты уже докопался, — сказал наконец. — Быстро.

— До чего докопался?

— До Шестакова. — Старик потёр лицо ладонями. — Я надеялся… а, неважно. Раз уж начал — слушай.

Он откинулся в кресле. Глаза — усталые, старые.

— Шестаков за Верой ухаживал. Ещё до Андрея. Цветы носил, подарки. Она отказала — он не её типа был. Слишком… холодный. Правильный. Она живых мужиков любила, с огнём. Андрей как раз такой был — горячий, весёлый, ничего не боялся.

— И Шестаков отступил?

— Вроде да. Отступил. Она за Андрея вышла, забеременела. Всё хорошо было. А потом… — он замолчал.

— Что потом?

— В начале шестьдесят второго что-то изменилось. Вера стала нервная, пугливая. Вздрагивала от каждого звука. Я спрашивал — она отмахивалась. Говорила — устала, беременность тяжёлая.

— Но вы не верили?

— Не верил. Я её три года знал. Это не усталость была. Страх. Она кого-то боялась.

Павел почувствовал, как сжимается горло.

— Кого?

— Не знаю. Она не говорила. Но однажды… — Рубин помолчал. — Однажды я видел, как она разговаривает с Шестаковым. В коридоре, у студии. Он что-то ей говорил, тихо, близко. А она — белая стояла. Как полотно. И кивала.

— Что он говорил?

— Не слышал. Далеко было. Но по её лицу… нехорошо он говорил. Нехорошо.

Лена сидела молча, не шевелясь. Чай в её чашке давно остыл.

— А потом? — спросил Павел. — Что было потом?

Рубин встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно.

— Четырнадцатого марта она родила. Тебя. В шестом роддоме, на Васильевском. Роды тяжёлые были, но она выжила. И ты выжил.

— Я знаю.

— Нет, — старик повернулся к нему. — Ты не знаешь. Ты знаешь то, что тебе рассказали. А я расскажу то, что видел сам.

Павел замер.

— Пятнадцатого марта — на следующий день после родов — я видел Веру. Живую.

Мир качнулся. Павел схватился за спинку дивана.

— Что?

— Я видел её. Живую. Своими глазами.

— Где?

— Здесь. В Ленинграде. На Невском, у Гостиного двора. Она шла по улице — в пальто, в платке. Одна. Я окликнул — она обернулась. Это была она, я не мог ошибиться. Я с ней три года работал, каждый день видел.

— И что она сказала?

— Ничего. — Рубин отвёл глаза. — Посмотрела на меня — и пошла дальше. Быстро, почти бежала. Я хотел догнать — она в подворотню свернула, исчезла.

— А потом?

— Потом — ничего. Через два дня на работе сказали — Громова умерла. При родах. Осложнения, кровотечение, спасти не смогли. Уже похоронили, кремировали.

— Но вы же её видели!

— Видел. — Рубин сел обратно в кресло. Тяжело, как мешок с песком. — Но кто бы мне поверил? Официально она умерла четырнадцатого. А я её видел пятнадцатого. Значит, либо я спятил, либо… — он не договорил.

— Либо она не умерла, — закончил Павел.

— Да.

Тишина. Только часы тикали на стене — старые, с кукушкой.

— Почему вы молчали? — спросила Лена. — Двадцать семь лет?

Рубин посмотрел на неё.

— А кому говорить, девочка? Милиции? Так они первые к Шестакову побегут, а он… — старик махнул рукой. — Он из органов. Был тогда, есть сейчас. С ним связываться — себе дороже.

— Вы думаете, Шестаков причастен?

— Думаю. Не знаю наверняка, но думаю. Он на неё смотрел… нехорошо смотрел. Как хозяин на вещь, которая ему не досталась.

Павел достал из кармана фотографию — ту, что забрал из архива. Протянул Рубину.

— Это он?

Старик взял снимок. Долго смотрел.

— Он. Молодой ещё. И она… — голос дрогнул. — Красивая была. Господи, какая красивая.

— Почему он хранил эту фотографию?

— Не знаю. Может, как трофей. Может, как напоминание. — Рубин вернул снимок. — Такие люди ничего не выбрасывают.

Павел убрал фото в карман. Встал, прошёлся по комнате.

— Если мама не умерла в роддоме, — сказал медленно, — то что с ней случилось? Куда она делась?

— Вот это, — Рубин развёл руками, — я не знаю. Могу только догадываться.

— Догадывайтесь.

Старик помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Либо она сбежала. Сама. От чего-то или от кого-то. Либо её… убрали. Спрятали. Так, чтобы никто не нашёл.

— Кто?

— Тот, кому она мешала. Или тот, кто её хотел.

Шестаков. Имя повисло в воздухе, невысказанное.

— А отец? — спросил Павел. — Он знал?

— Андрей? — Рубин покачал головой. — Не думаю. Он после её смерти… сломался. Пить начал, работу забросил. Если бы знал, что она жива — искал бы. А он не искал. Похоронил и похоронил.

— Но на записи — его имя. «Андрей Громов. Это он».

— Знаю. — Старик потёр лоб. — Это меня и смущает. Если она жива была — зачем его обвинять? В чём? Не сходится.

— Может, это не она на записи?

— Может. А может — она, но говорит не то, что думает. Или её заставили. — Рубин посмотрел на Павла. — Я не знаю, парень. Честно — не знаю. Двадцать семь лет голову ломаю.

Павел сел обратно на диван. Голова гудела.

— Что мне делать?

— А вот это — тебе решать. — Рубин допил чай, поставил чашку. — Можешь забыть. Выбросить плёнку, забыть всё, что узнал. Жить дальше.

— Не могу.

— Тогда копай. Но осторожно. Шестаков — человек опасный. Если он причастен — ты для него угроза. А угрозы он устраняет. Всегда устранял.

— Как?

— По-разному. — Старик встал. — Ладно. Я тебе рассказал, что знал. Остальное — сам. Только… — он помолчал. — Если найдёшь что-то — расскажи. Мне недолго осталось, хочу правду узнать. Перед смертью.

— Расскажу.

Рубин кивнул. Проводил их до двери.

— Удачи, Павел Андреевич. — Пожал руку — крепко, по-мужски. — И береги себя. Ты на мать похож. Глазами.

Дверь закрылась.

На улице было темно и холодно. Мелкий дождь превратился в снег — первый в этом году. Белые хлопья кружились в свете фонарей, таяли на асфальте.

Лена взяла Павла под руку.

— Ну что? — спросила тихо.

Он молчал. Шли по Рубинштейна к Невскому, мимо тёмных витрин, закрытых парадных.

— Паш?

— Она была жива, — сказал он. — После родов. Рубин её видел.

— Если он не ошибся.

— Он не ошибся. Три года с ней работал. Не мог спутать.

Лена не ответила.

Вышли на Невский. Людей мало — поздно, холодно. Редкие машины ползли по мокрому асфальту, разбрызгивая слякоть.

— Значит, — сказала Лена, — твоя мама не умерла. По крайней мере — не тогда, когда сказали.

— Да.

— И твой отец, возможно, не знает.

— Или знает. И молчит.

— Зачем ему молчать?

Павел остановился. Снег падал на лицо, на плечи. Холодный, мокрый.

— Не знаю, — сказал. — Ничего не знаю. Голова кругом.

Лена обняла его. Просто стояла, прижавшись, грела.

— Разберёмся, — сказала тихо. — Вместе разберёмся.

Он обнял её в ответ. Стояли посреди Невского, под снегом, как два дурака.

А где-то рядом — в том же городе, может в соседнем доме — жил человек, который знал правду.

Шестаков.

Завтра Павел его найдёт.

И спросит напрямую.