Глава 8. Признание
17 ноября 1989, пятница
К отцу Павел поехал один. Лена хотела с ним, но он отказался.
— Это семейное. Между нами.
Она не спорила. Только сказала:
— Позвони потом. Обязательно.
В метро было душно, накурено — в переходах ещё разрешали. Павел стоял в вагоне, держался за поручень и думал, как начать разговор.
«Батя, я знаю, что мама была жива после родов».
Нет. Слишком в лоб.
«Я разговаривал с Рубиным. Он её видел».
Лучше. Но отец может отпереться — мало ли что старик видел, мог ошибиться.
«Расскажи правду. Всю».
А если он не знает правды? Если сам верит в то, что рассказывал?
Ладно. По обстоятельствам.
На «Купчино» вышел в начале седьмого. Темно уже, фонари горят. Снег вчерашний растаял, под ногами — каша из грязи и воды. Ботинки промокли мгновенно.
Дошёл до дома, поднялся на пятый. Постучал.
Открыл не сразу. Долго шаркал за дверью, гремел замком.
— Кто там?
— Это я, бать.
Дверь открылась. Отец стоял на пороге — трезвый, выбритый, в чистой рубашке. Глаза — красные, будто не спал.
— Ждал тебя, — сказал. — Заходи.
***
В квартире было прибрано. Посуда вымыта, бутылок нет, даже пыль протёрта. Павел удивился — обычно у отца бардак.
— Садись. — Отец кивнул на кухню. — Поговорим.
Сели за стол. Чайник на плите, чашки, сахар. Всё как у людей.
— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал Павел.
— Догадываюсь. — Отец налил чай — себе и ему. Руки не дрожали, значит, давно не пил. — Ты ходил к Рубину.
Павел замер.
— Откуда знаешь?
— Он позвонил. Вчера вечером. — Отец отхлебнул чай. — Рассказал про ваш разговор.
— И что сказал?
— Что ты знаешь. Про пятнадцатое марта. Про то, что он её видел.
Молчание. За окном гудела машина — кто-то никак не мог завестись.
— Это правда? — спросил Павел. — Она была жива?
Отец поставил чашку. Медленно, аккуратно.
— Правда.
Вот так. Одно слово — и двадцать семь лет лжи рухнули.
— Почему ты молчал?
— Потому что… — отец потёр лицо. — Потому что не знал, как сказать. И зачем. Что бы это изменило?
— Всё! — Павел ударил ладонью по столу. — Всю мою жизнь! Я двадцать семь лет думал, что она умерла при родах. Что я её убил — своим рождением!
— Ты не…
— Я так думал! Понимаешь? Думал, что из-за меня она умерла! А ты молчал!
Отец сидел, не поднимая глаз. Плечи опущены, руки на коленях.
— Прости, — сказал тихо. — Я не хотел… Я думал — так лучше.
— Лучше? Кому лучше?
— Тебе. — Он поднял голову. — Ты был ребёнком. Что бы я тебе рассказал? Что мать жива, но бросила тебя? Что она сбежала — от меня, от тебя, от всех? Это лучше, чем смерть?
Павел молчал. В горле стоял комок.
— Расскажи, — сказал наконец. — Всё. С начала.
Отец помолчал. Встал, подошёл к окну. Стоял спиной, как тогда, в прошлый раз.
— Мы познакомились в пятьдесят девятом, — начал глухо. — На радио. Я редактором был, она пришла стажёркой. Молодая, красивая, голос — как колокольчик. Я влюбился сразу. С первого взгляда.
— Это я знаю.
— Ты не знаешь ничего. — Отец повернулся. — Слушай и не перебивай.
Павел замолчал.
— Мы поженились в шестидесятом. Осенью. Маленькая свадьба — друзья, родители. Всё было хорошо. Она меня любила. Я — её. Мы были счастливы.
Он помолчал. Достал сигареты — «Беломор», дешёвые. Закурил.
— В шестьдесят первом она забеременела. Радовалась — хотела ребёнка. Мы оба хотели. Строили планы — где жить, как назвать. Всё хорошо было. До января.
— Что случилось в январе?
— Не знаю. — Отец затянулся. — Она изменилась. Резко. Стала нервная, пугливая. Вздрагивала от звонка в дверь. По ночам не спала — сидела у окна, смотрела на улицу.
— Ты спрашивал?
— Спрашивал. Она говорила — устала, беременность тяжёлая. Я верил. Дурак.
— А потом?
— Потом… — отец помолчал. — В феврале она получила письмо. Без обратного адреса, без подписи. Я случайно увидел — она спрятать не успела.
— Что там было?
— Не помню дословно. Что-то вроде: «Я знаю, что ты сделала. Молчи, если хочешь жить». Что-то такое.
Павел похолодел.
— Угрозы?
— Да. И после этого — ещё несколько писем. Она их прятала, но я находил. Она жгла их, но я видел пепел в раковине.
— Кто писал?
— Не знаю. Она не говорила. Я давил — она молчала. Плакала, просила не спрашивать. Говорила — сама разберётся.
Отец докурил сигарету, затушил в блюдце.
— В начале марта она сказала, что хочет уехать. После родов. Куда-нибудь далеко, в другой город. Бросить работу, всё бросить — и уехать.
— И ты согласился?
— Согласился. Я бы на что угодно согласился, лишь бы она успокоилась. Мы решили — родит, окрепнет, и уедем. В Мурманск, к её брату. Или в Новосибирск — там у меня друг. Куда угодно, лишь бы отсюда.
— Но не уехали.
— Не уехали. — Отец сел обратно за стол. — Четырнадцатого марта она родила. Тебя. Роды тяжёлые, но обошлось. Я был в больнице, видел её — живую, уставшую, счастливую. Она тебя держала на руках и плакала. От радости.
Голос у отца дрогнул. Он замолчал, справляясь с собой.
— А потом?
— Потом я ушёл домой. Собирать вещи, готовиться к выписке. А ночью… — он сглотнул. — Ночью мне позвонили из больницы. Сказали — Вера исчезла.
— Исчезла?
— Сбежала. Из палаты. Оставила тебя в кроватке — и ушла. В халате, в тапочках. Ночью, в марте. Никто не видел, как она уходила.
Павел не мог говорить. Сидел, смотрел на отца.
— Я искал её, — продолжал тот. — Всю ночь. Обошёл все улицы вокруг больницы. Звонил друзьям, родственникам. Никто не видел.
— А милиция?
— Заявил утром. Они искали. Три дня искали. Потом… — он замолчал.
— Что потом?
— Потом мне сказали прекратить. Сверху. Сказали — дело закрыто, Громова умерла при родах, похороны состоялись. И чтобы я не рыпался.
— Кто сказал?
— Не знаю. Какой-то чин из органов. Приехал ко мне домой, показал удостоверение. Сказал — твоя жена мертва, прими это и живи дальше. Если будешь копать — пожалеешь.
— И ты послушался?
Отец поднял на него глаза. В них — боль. Старая, двадцатисемилетняя.
— А что мне было делать? У меня ты на руках — грудной ребёнок. Работа. Жизнь. Они ясно дали понять — если буду искать, потеряю всё. И тебя в первую очередь.
— Но она была жива!
— Я не знал! — Отец повысил голос. — Я думал — она умерла. Правда думала. Что её нашли где-то, замёрзшую. Или… или что-то хуже.
Молчание. Часы на стене тикали — громко, отчётливо.
— А Рубин? — спросил Павел. — Он сказал тебе, что видел её?
— Нет. Тогда — нет. Он мне только вчера сказал. По телефону.
— Двадцать семь лет молчал?
— Он боялся. Как и я. Как все.
— Кого боялся?
Отец не ответил. Но Павел уже знал.
— Шестакова?
— Да, — сказал отец тихо. — Шестакова.
— Он причастен?
— Не знаю. Но… — отец помолчал. — Вера его боялась. В последние месяцы. Когда я спрашивал, кто ей угрожает — она молчала. Но один раз… один раз она сказала: «Он меня не отпустит. Никогда».
— Кто — он?
— Не сказала. Но я видел, как она на него смотрит. На Шестакова. Со страхом. Как на… — он не договорил.
— На кого?
— На хозяина, — сказал отец еле слышно. — Как собака на хозяина, который бьёт.
Павел встал. Прошёлся по кухне. Тесно, негде развернуться.
— Ещё кое-что, — сказал отец. — Та запись. Которую ты нашёл.
— Что с ней?
— Там она говорит — «Андрей Громов, это он». Да?
— Да.
— Она меня обвиняет.
— Я знаю.
Отец достал из кармана сложенный листок. Положил на стол.
— Прочитай.
Павел взял. Развернул. Старая бумага, пожелтевшая. Текст написан от руки — женский почерк, аккуратный, мелкий.
«Андрей, я ухожу. Не ищи меня. Ты знаешь, что сделал. Я тебя никогда не прощу. Не пытайся найти — всё равно не найдёшь. Прощай. В.»
— Это её почерк, — сказал отец. — Я проверял. Сравнивал с другими записями. Это она писала.
— Когда ты это получил?
— Нашёл дома. После её исчезновения. Лежало на столе, под вазой.
Павел перечитал записку. «Ты знаешь, что сделал».
— Что она имела в виду? Что ты сделал?
— Ничего! — Отец вскочил. — Ничего я не делал! Я любил её! Я бы за неё умер!
— Тогда почему она так написала?
— Не знаю! — Он метался по кухне, как зверь в клетке. — Двадцать семь лет голову ломаю — не знаю! Я ей никогда ничего плохого не делал! Не бил, не изменял, не обижал! Любил как мог!
Павел смотрел на отца. Старик. Сломанный, измученный. Двадцать семь лет живёт с этим.
— Может, — сказал тихо, — она не тебя обвиняла.
— Что?
— Может, её заставили. Написать записку. Сказать это на плёнку. Чтобы ты не искал.
Отец остановился. Смотрел на него, не понимая.
— Заставили? Кто?
— Тот, кто её увёз. Тот, кто угрожал. — Павел помолчал. — Шестаков.
— Зачем ему?
— Не знаю пока. Но узнаю.
Отец медленно сел. Руки дрожали — теперь дрожали.
— Паша, — сказал тихо. — Не лезь к нему. Он опасный.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты молодой, думаешь — ничего не страшно. А я видел, что он с людьми делает. Кто ему мешал — исчезали. Тихо, без следа.
— Как мама?
Отец не ответил.
Павел убрал записку в карман. Встал.
— Я узнаю правду, — сказал. — С тобой или без тебя.
— Паша…
— Она моя мать. Я имею право знать.
Отец смотрел на него — снизу вверх, как побитая собака.
— Я с тобой, — сказал наконец. — Что надо — помогу.
— Правда?
— Правда. — Он встал, подошёл к Павлу. — Я двадцать семь лет молчал. Хватит. Если есть шанс узнать, что с ней случилось… — голос сорвался. — Я должен. Ей должен. И тебе.
Павел смотрел на отца. Впервые за много лет видел в нём не пьяницу, не тень человека — а того, кем он был когда-то. Живого. Настоящего.
— Хорошо, — сказал. — Вместе.
Отец кивнул. Протянул руку.
Павел пожал её.
За окном начинался снег — белый, густой. Засыпал грязные дворы, ржавые машины, серые панельки.
Первый настоящий снег этой зимы.
