Глава 9. Следователь
20 ноября 1989, понедельник
Выходные Павел провёл в библиотеке. Искал информацию о Шестакове — в газетных подшивках, в справочниках, где угодно. Нашёл немного: несколько упоминаний в «Ленинградской правде» за семидесятые — награждения, юбилеи, официальная шелуха. Ничего личного.
В понедельник утром позвонил Рубин.
— Павел Андреевич? Есть кое-что. Приезжай.
Приехал после работы. Старик встретил в дверях — взволнованный, глаза блестят.
— Нашёл человека, — сказал, едва Павел переступил порог. — Того, кто вёл дело твоей матери.
— Какое дело? Отец говорил — всё закрыли.
— Закрыли. Но сначала — открыли. Три дня искали, помнишь? Значит, было дело. И был следователь.
Сели в комнате. Рубин достал блокнот, полистал.
— Козлов Игорь Васильевич. В шестьдесят втором работал в УГРО Василеостровского района. Сейчас на пенсии, живёт в Сестрорецке.
— Откуда знаешь?
— Связи. — Рубин усмехнулся. — Сорок лет на радио, много людей знаю. Позвонил одному, другому. Нашли.
— Он согласился говорить?
— Согласился. — Старик протянул бумажку с адресом. — Завтра в два часа. Сестрорецк, улица Мосина, дом четырнадцать. Частный сектор.
Павел взял бумажку. Руки чуть дрожали.
— Спасибо, Семён Семёнович.
— Не за что. — Рубин помолчал. — Только учти — Козлов мужик непростой. Тридцать лет в органах, видел всякое. Если решит молчать — не расколешь.
— Попробую.
— Попробуй. И… — старик замялся. — Будь осторожен. Если дело закрыли сверху — значит, кто-то очень не хотел, чтобы копали. Этот кто-то может быть ещё жив.
Шестаков. Имя повисло в воздухе.
— Я понимаю, — сказал Павел.
— Надеюсь.
***
Во вторник Павел отпросился с работы. Сказал — дела семейные. Михалыч покосился, но отпустил.
До Сестрорецка — электричка с Финляндского вокзала. Час езды через пригороды, мимо дач, лесов, замёрзших озёр. Снег лежал уже плотно, деревья стояли белые, сказочные.
Лена хотела поехать с ним. Он отказался.
— Это бывший мент. Если увидит девушку — замкнётся. Решит, что я журналист какой-нибудь.
— А если с тобой что-то случится?
— В Сестрорецке? Что там может случиться?
Она не ответила. Только посмотрела — тревожно, долго.
— Позвони, когда вернёшься.
— Обязательно.
В Сестрорецке вышел на платформу, огляделся. Маленький город, тихий. Деревянные дома, заборы, дым из труб. Пахло снегом и печным дымом.
Улицу Мосина нашёл быстро — местная бабка показала. Дом четырнадцать — крепкий, бревенчатый, с резными наличниками. Забор высокий, калитка на щеколде.
Павел толкнул калитку, вошёл во двор. Собака залаяла — здоровенная овчарка на цепи, рвётся, хрипит.
— Тихо, Рекс! — Голос из дома. — Свои!
Дверь открылась. На крыльце стоял мужчина лет шестидесяти пяти. Крепкий, широкоплечий, седой ёжик волос. Лицо — жёсткое, с глубокими морщинами. Глаза — светлые, цепкие.
— Громов? — спросил.
— Да. Павел Андреевич.
— Заходи.
Внутри было тепло. Печка топилась, потрескивали дрова. Пахло щами и табаком.
Козлов провёл его в комнату — большую, с низким потолком. Стол, стулья, диван. На стенах — охотничьи трофеи: рога, шкура, ружьё в чехле. На полке — фотографии в рамках: молодой Козлов в форме, какие-то награды, семейные снимки.
— Садись, — хозяин кивнул на стул. — Чай? Или покрепче?
— Чай.
Козлов ушёл на кухню. Вернулся с двумя стаканами в подстаканниках — железнодорожных, с гравировкой.
— Ну, — сел напротив. — Рассказывай. Зачем приехал.
Павел отхлебнул чай. Горячий, крепкий.
— Вы вели дело моей матери. В шестьдесят втором году. Громова Вера Сергеевна.
Козлов не изменился в лице. Только глаза чуть сузились.
— С чего ты взял?
— Мне сказали. Люди, которые помнят.
— Какие люди?
— Неважно. Важно — вы вели дело. И оно было закрыто. Сверху.
Молчание. Козлов смотрел на него — изучающе, тяжело.
— Двадцать семь лет прошло, — сказал наконец. — Какого чёрта ты копаешь?
— Потому что она моя мать. И я хочу знать правду.
— Правду. — Козлов усмехнулся. — Все хотят правду. А как узнают — жалеют.
— Я готов рискнуть.
Хозяин встал. Прошёлся по комнате, остановился у окна. За окном — белый двор, собака на цепи, забор.
— Что ты знаешь? — спросил, не оборачиваясь.
— Знаю, что мать не умерла при родах. Что она исчезла из роддома на следующий день. Что её искали три дня, потом дело закрыли. Что кто-то из органов приказал моему отцу молчать.
— Это всё?
— Нет. Ещё знаю, что её видели живой. После официальной смерти. И что кто-то изъял все записи с её голосом из архива радио.
Козлов повернулся.
— Кто видел?
— Человек, который с ней работал. Звукорежиссёр.
— Рубин?
Павел не ответил. Но по лицу, видимо, было понятно.
— Семён Семёныч, — Козлов кивнул. — Старый хрен. Всё-таки заговорил.
— Вы его знаете?
— Допрашивал. Тогда, в шестьдесят втором. — Хозяин вернулся к столу, сел. — Он и тогда говорил, что видел её. На Невском, у Гостиного. Пятнадцатого марта.
— И вы ему поверили?
— Поверил. — Козлов достал папиросы, закурил. — У него не было причин врать. Да и описание совпадало — пальто, платок, походка. Он её три года знал, не мог ошибиться.
— Тогда почему дело закрыли?
Козлов затянулся. Выпустил дым к потолку.
— Потому что приказали.
— Кто?
— Сверху. — Он посмотрел на Павла. — Я тогда капитаном был. Молодой, горячий, думал — справедливость восторжествует. Три дня землю рыл — свидетелей искал, версии отрабатывал. А потом пришёл мой начальник и сказал: всё, закрывай. Громова умерла при родах, дело прекращено, материалы — в архив.
— И вы послушались?
— А что мне было делать? — Козлов повысил голос. — Я капитан, он полковник. За ним — контора. Не послушаюсь — сам окажусь в лагерях. Или хуже.
— Контора — это КГБ?
— Оно самое. — Хозяин затушил папиросу. — Госбезопасность. Тогда ещё не знали, как это называется. Просто — контора. Органы. Люди в сером.
— И Шестаков?
Козлов замер. Папироса в пальцах — потухшая, забытая.
— Откуда ты про Шестакова знаешь?
— Нашёл. В архиве радио. Его имя было на карточке матери. И фотография — он и она, октябрь шестьдесят первого.
— Чёрт, — Козлов потёр лицо. — Чёрт, чёрт, чёрт.
— Он причастен?
Долгое молчание. Хозяин смотрел в окно, на белый двор, на серое небо.
— Причастен, — сказал наконец. — Тогда я не знал насколько. Теперь… теперь знаю больше.
— Расскажите.
Козлов встал. Подошёл к шкафу, достал бутылку и два стакана.
— Будешь?
— Нет.
— А я буду. — Налил себе, выпил залпом. — Чтобы язык развязать.
Сел обратно. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Шестаков в пятидесятых был не просто редактором, — начал. — Он был… как это сказать… куратором. От конторы. Следил за настроениями на радио, докладывал наверх. Стукач, если по-простому. Но стукач высокого полёта — с погонами и полномочиями.
— Он офицер КГБ?
— Был. Может, и сейчас. Такие не уходят на пенсию. — Козлов налил ещё, выпил. — В шестьдесят втором он был уже большой шишкой. К нему на поклон ходили — и начальство, и партком. Все знали, кто он такой. Все боялись.
— И мама?
— Твоя мать… — Козлов помолчал. — Она была молодая, красивая. Шестаков на неё глаз положил. Это все знали. Он её… опекал. Помогал с карьерой, продвигал. А взамен хотел… ну, ты понимаешь.
— Она отказала.
— Отказала. Вышла за твоего отца. Шестаков взбесился, но виду не подал. Ждал.
— Чего ждал?
— Случая. — Козлов поставил стакан. — Такие люди умеют ждать. Год, два, десять — неважно. Рано или поздно — дождутся.
— И дождался?
— Видимо, да. — Хозяин потёр глаза. — В шестьдесят втором что-то случилось. Что именно — не знаю. Но твоя мать чего-то испугалась. Смертельно испугалась. И побежала.
— От Шестакова?
— Не знаю. Может, от него. Может, от того, что он про неё узнал. Или от того, что она про него узнала. — Козлов развёл руками. — Я не докопался. Не успел. Дело закрыли раньше.
Павел достал из кармана записку — ту, что дал отец. Протянул Козлову.
— А это?
Хозяин взял. Прочитал. Лицо — непроницаемое.
— Где взял?
— Отец дал. Нашёл дома после её исчезновения.
— Я это видел. Тогда, в шестьдесят втором. В материалах дела. — Козлов вернул записку. — Твой отец говорил, что не понимает, за что его обвиняют.
— Он и сейчас не понимает.
— Верю. — Хозяин помолчал. — Я его тогда допрашивал. Долго, жёстко. Он не врал. Я тридцать лет ментом — вижу, когда врут. Он не врал.
— Тогда кто написал эту записку? И зачем?
— Хороший вопрос. — Козлов закурил новую папиросу. — Тогда я думал — она написала сама. Сбежала от мужа, обвинила его, чтобы не искал. Бывает.
— А сейчас?
— Сейчас думаю — её заставили. Кто-то очень хотел, чтобы твой отец перестал искать. И подбросил эту записку. Чтобы он поверил — она его бросила. Сама. Добровольно.
— Шестаков?
— Может быть. — Козлов выпустил дым. — У него были средства и возможности. И мотив — твоя мать ему отказала. Такие люди не прощают отказов.
Павел убрал записку в карман.
— Что с ней случилось? Куда она делась?
— Не знаю. — Козлов покачал головой. — Честно — не знаю. Дело закрыли, материалы забрали. Что было дальше — понятия не имею.
— Материалы забрали? Куда?
— В контору. В архив КГБ. Там до сих пор лежат, наверное. Если не уничтожили.
— Можно их достать?
Козлов рассмеялся — коротко, горько.
— Архив КГБ? Ты шутишь? Туда муха не залетит без допуска. А допуска у тебя нет. И не будет.
— А у вас?
— У меня — тем более. Я пенсионер. Никто. — Он помолчал. — Хотя…
— Что?
— Есть один человек. Бывший коллега, работает в конторе до сих пор. Мы с ним когда-то… ну, неважно. Он мне должен. Могу попробовать поговорить.
— Поговорите. Пожалуйста.
Козлов посмотрел на него — долго, оценивающе.
— Зачем тебе это? — спросил. — Двадцать семь лет прошло. Она, скорее всего, мертва. Давно. Что изменится, если узнаешь?
— Всё, — сказал Павел. — Всё изменится.
Хозяин помолчал. Потом кивнул.
— Ладно. Попробую. Но не обещаю ничего. — Он встал. — Оставь телефон. Если что узнаю — позвоню.
Павел написал номер на бумажке. Отдал.
— Спасибо, Игорь Васильевич.
— Не благодари. — Козлов проводил его до двери. — И будь осторожен. Шестаков — опасный человек. Если узнает, что ты копаешь…
— Я знаю.
— Не знаешь. — Хозяин положил руку ему на плечо. — Ты молодой. Думаешь — всё можешь. А такие люди… они не прощают. Никогда. Помни это.
Павел кивнул. Вышел во двор.
Собака заворчала, но не залаяла. Привыкла, видно.
У калитки обернулся. Козлов стоял на крыльце, смотрел вслед. Лицо — тёмное, непроницаемое.
— Игорь Васильевич, — сказал Павел. — Последний вопрос.
— Ну?
— Вы тогда, в шестьдесят втором. Вы верили, что она жива?
Козлов помолчал.
— Верил, — сказал тихо. — И сейчас верю. Где-то внутри.
— Почему?
— Потому что тело не нашли. А я за тридцать лет научился одному: пока нет тела — человек жив. Где-то. Как-то.
Павел кивнул. Вышел за калитку.
Шёл к станции по хрустящему снегу, и в голове крутилось одно:
Она жива. Где-то.
Он её найдёт.
