Глава 2. Подозреваемый
Камера допросов пахла потом и страхом. Не его — чужим, застарелым, въевшимся в стены за десятилетия. Дима сидел на привинченном к полу стуле, руки — на столе, как велели. Наручники сняли, но запястья ещё ныли.
Крюков сидел напротив. Папка перед ним, диктофон сбоку. Красный огонёк — запись идёт.
— Итак, Дмитрий Андреевич, — голос следователя был мягким, почти дружелюбным. — Давайте ещё раз. С самого начала.
— Я уже рассказывал.
— Расскажите ещё раз. Для протокола.
Дима рассказал. В третий раз за последние четыре часа. Те же слова, тот же порядок. Смена началась в девять. Седов приехал в десять. Марина заходила около полуночи. Камера дёргалась. Пошёл проверить. Нашёл тело.
Крюков слушал, кивал, делал пометки в блокноте. Когда Дима замолчал — закрыл блокнот и откинулся на спинку стула.
— Хорошо. Теперь посмотрим кое-что.
Он достал из папки планшет, развернул экраном к Диме. Нажал «воспроизведение».
Запись с камеры. Коридор пятого этажа. Тайм-код в углу: 23:45:17.
Дверь лифта открывается. Выходит человек. Высокий, широкоплечий, короткая стрижка. Идёт по коридору уверенным шагом. Останавливается у двери кабинета Седова. Оглядывается — лицо в камеру.
Дима.
На экране — он сам. Смотрит прямо в объектив. Потом отворачивается, берётся за ручку двери. Входит.
23:47:03.
— Это не я, — сказал Дима. Голос прозвучал глухо, чужим.
— А кто?
— Не знаю. Но это не я. В это время я сидел внизу, в комнате охраны.
— Есть доказательства?
— Марина… уборщица. Она была со мной.
Крюков полистал бумаги в папке.
— Тихонова Марина Александровна. Да, я с ней беседовал. Она говорит, что ушла около полуночи. То есть в двадцать три сорок пять её рядом с вами не было.
— Она… — Дима запнулся. — Может, перепутала время.
— Может. А может, и нет.
Крюков выключил планшет. Сложил руки на столе.
— Давайте начистоту, Дмитрий Андреевич. У вас был мотив.
— Не было.
— Ольга Мещерякова. Восемь лет. Погибла три года назад при освобождении заложников. Здание принадлежало Седову. Её отец — Игорь Мещеряков — арендовал там офис. Седов выселял его, Мещеряков отказывался уходить, ситуация накалилась. Когда вы штурмовали здание, террорист использовал девочку как живой щит. Вы стреляли.
Дима молчал. В горле пересохло.
— Пуля прошла навылет, — продолжал Крюков тем же ровным голосом. — Через девочку — в террориста. Оба погибли. Вас признали невиновным. Но вы ушли из ОМОНа. Запили. Потеряли всё. И всё это время вы знали, что Седов — тот, кто довёл ситуацию до точки кипения. Если бы не его жадность, не его давление на арендаторов — Мещеряков не взял бы заложников. Девочка была бы жива.
— Это не…
— Вы его ненавидели, — Крюков наклонился ближе. — Три года ненависти. А потом судьба даёт вам шанс. Ночная смена. Пустое здание. Седов — один, без охраны. Идеальная возможность.
— Я его не убивал.
— Камеры говорят обратное.
Дима смотрел на следователя. Серые глаза, спокойное лицо. Ни злости, ни азарта — просто работа. Человек делает свою работу.
— Камеры врут, — сказал Дима.
— Камеры не врут. Люди врут. Камеры — фиксируют.
Он встал. Собрал бумаги в папку.
— Вас переведут в ИВС. Завтра — повторный допрос. Подумайте пока. Чистосердечное признание — смягчающее обстоятельство.
Дверь открылась. Конвойный — молодой парень с пустыми глазами — кивнул Диме:
— На выход.
***
Камера ИВС — три на два метра. Нары, унитаз, раковина. Лампочка под потолком, забранная решёткой. Не выключается никогда.
Дима лежал на нарах, смотрел в потолок. Считал трещины. На семнадцатой сбился, начал заново.
Он не убивал Седова. Это он знал точно. Но камера… На камере — он. Его лицо, его походка, его куртка. Как такое возможно?
Мысли путались, наползали друг на друга. Подстава. Кто-то его подставил. Но кто? И зачем? Он никому не нужен — бывший омоновец, ночной охранник, никто. Кому понадобилось вешать на него убийство?
Седов. Надо думать о Седове. Кому он мешал? У таких людей всегда есть враги — конкуренты, обиженные партнёры, выселенные жильцы. Любой из них мог…
Но тогда почему подставили именно его?
Крюков. Что-то в нём было не так. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Будто знал ответы ещё до того, как задал вопросы.
Дима закрыл глаза. Девочка смотрела на него из темноты — большие карие глаза, светлые косички. Ольга. Он помнил её имя, помнил лицо. Будет помнить всегда.
Три года назад он убил её. Не хотел, не целился в неё — но пуля прошла сквозь её маленькое тело. Он видел, как она упала. Видел кровь на светлом платье.
Террориста звали Мещеряков. Отец Ольги. Седов выселял его из офиса, Мещеряков сопротивлялся, суды ничего не дали. Тогда он пришёл в здание с ружьём и взял в заложники дочь и трёх сотрудников. Требовал, чтобы Седов лично приехал и извинился. Седов не приехал. Переговоры затянулись. Мещеряков становился всё более неадекватным. Когда группа пошла на штурм — он схватил дочь и выставил перед собой.
Дима стрелял. Другого выхода не было — Мещеряков уже поднимал ружьё.
Одна пуля. Два трупа.
Его оправдали. Комиссия, расследование, заключение — всё чисто. Действовал по инструкции. Спас жизни заложников. Герой.
Герой, который убил восьмилетнюю девочку.
Дима ушёл на следующий день. Рапорт на стол, удостоверение — начальнику. Потом — водка. Много водки. Полгода в тумане. Очнулся в больнице — белая горячка, чуть не сдох.
Выкарабкался. Не пьёт два года. Работает охранником. Живёт.
Если это можно назвать жизнью.
А теперь — камера. И обвинение в убийстве человека, которого он действительно ненавидел. Крюков прав: он хотел бы, чтобы Седов сдох. Много раз представлял это — как приходит к нему, как смотрит в глаза, как говорит: «Это из-за тебя. Из-за твоей жадности. Она умерла из-за тебя».
Но он не убивал. Не убивал.
Кто поверит?
***
Марина сидела на кухне коммуналки, грела руки о чашку с остывшим чаем. Соседка Зинка гремела кастрюлями у плиты, бормотала что-то себе под нос — как обычно, с утра уже поддатая.
Телевизор на холодильнике бубнил новости. Марина не слушала — смотрела в стену, думала.
Диму увели. Прямо у неё на глазах — руки за спину, наручники. Он не сопротивлялся, не кричал, даже не посмотрел на неё. Просто ушёл.
Она провела в отделении до шести утра. Давала показания — молодому следователю, не Крюкову. Рассказывала про ночь: во сколько пришла, во сколько ушла, что видела, что слышала. Ничего не видела, ничего не слышала. Мыла полы, пила чай, мыла полы.
Следователь записывал, кивал, не перебивал. Потом отпустил. «Можете идти. Если понадобитесь — вызовем».
Домой она добралась к восьми. Легла — не заснула. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной храпит сосед.
Дима.
Она знала его три месяца. Не так уж долго. Но почему-то казалось — дольше. Он почти не говорил о себе, а она — почти не спрашивала. Просто сидели рядом, пили чай, молчали. Иногда она рассказывала что-то — ерунду какую-нибудь, про соседей, про цены. Он слушал. Не перебивал, не давал советов, не пытался «помочь». Просто слушал.
Она не рассказывала ему про Костю. Почти. Один раз обмолвилась — «у меня сын» — и замолчала. Он не стал расспрашивать. Она была благодарна.
А теперь его обвиняют в убийстве.
— …задержан подозреваемый, — донеслось из телевизора.
Марина вздрогнула, повернулась к экрану.
Ведущая — блондинка с неестественной улыбкой — читала с телесуфлёра:
— Сегодня ночью в бизнес-центре «Меридиан» был обнаружен труп известного предпринимателя Артёма Седова. По подозрению в убийстве задержан охранник здания — бывший сотрудник ОМОНа Дмитрий Громов. По данным следствия, между Громовым и погибшим существовал давний конфликт…
Фотография на экране. Дима — в форме, моложе, без седины на висках. Рядом — фото Седова: холёное лицо, дорогой костюм, самодовольная улыбка.
— …камеры наблюдения зафиксировали Громова у кабинета жертвы незадолго до предполагаемого времени смерти…
Марина смотрела на экран. Не двигалась.
Камеры. Камеры зафиксировали.
Но этого не может быть. Она же была там. В двадцать три… сколько? Тридцать? Сорок? Она сидела в комнате охраны, пила чай. Дима был рядом. Он никуда не уходил.
Или уходил?
Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Чай. Разговор. Она сказала что-то про холод на пятом этаже. Он кивнул. Потом… потом она достала телефон, посмотрела на экран. Убрала.
Потом ушла. Во сколько?
Она не помнила точно. Около полуночи. Может, без пятнадцати, может, без десяти. Время расплывалось.
Но до этого — Дима был там. С ней. Никуда не уходил.
Марина достала телефон. Открыла галерею.
Фотографии. Костя — много, десятки. Цветы на балконе. Закат из окна маршрутки. Чек из магазина — зачем-то сфотографировала, забыла удалить.
И — последняя.
Комната охраны. Стол, монитор с камерами, пустое кресло. Дима только что вышел — не успела.
Марина нахмурилась. Посмотрела на метаданные.
23:47:12.
Её сердце ёкнуло.
Двадцать три сорок семь. То самое время, когда — по словам следователя — Дима был на пятом этаже. У двери Седова.
Но на фото — комната охраны. Пустое кресло. Он только что вышел. Значит…
Значит, за минуту до этого он сидел здесь. С ней.
Марина посмотрела на снимок внимательнее. За креслом — монитор. На мониторе — картинки с камер. Маленькие, нечёткие, но…
Она увеличила изображение. Пальцы дрожали.
Камера коридора пятого этажа. Дверь кабинета Седова. Пусто. Никого.
В углу монитора — тайм-код. Она вгляделась, щурясь.
23:47:12.
То же время. На камере — пустой коридор. Никакого Димы у двери.
Марина смотрела на телефон. Рука тряслась.
Это алиби. Чёртово алиби.
На фото видно, что в 23:47 Дима был внизу — он только что вышел из кадра. И на мониторе — пустой коридор пятого этажа. Никого у двери Седова.
Записи с камер подменили. Кто-то подменил записи. Диму подставили.
Марина сидела неподвижно. Телевизор продолжал бубнить — что-то про погоду, про пробки. Зинка загремела сковородкой.
Нужно показать это следователю. Полиции. Кому-нибудь.
Но тогда придётся объяснить, почему она фотографировала комнату охраны. В которой сидел Дима. В половине двенадцатого ночи.
«Я просто… я хотела… он мне…»
Сорок три года. Двое взрослых людей. Она — уборщица с сыном в тюрьме. Он — бывший омоновец, ночной охранник.
Она фотографировала его тайком. Как школьница.
Господи, какой стыд.
Марина закрыла галерею. Потом открыла снова. Посмотрела на фото.
Дима. Его кресло. Его чашка на столе — она знала, что это его чашка, с отбитым краем.
Он не убивал. Она это знала. Чувствовала.
И у неё — доказательство.
Палец завис над экраном. Удалить? Сохранить?
Если покажет — придётся признаться. Всем. Следователю, адвокату, может быть — журналистам. Что она фотографировала мужчину, который ей нравится. Как дура. Как влюблённая дура.
Костя узнает. Её сын, который сидит в колонии за то, чего не делал. Узнает, что мать — идиотка, которая втрескалась в охранника.
Марина закрыла глаза.
Костя.
Полтора года назад его забрали. Прямо из дома — рано утром, трое в штатском, ордер на арест. Она стояла в дверях в халате, не понимая, что происходит. Костя смотрел на неё — растерянный, испуганный, совсем мальчишка.
«Мам, я ничего не делал. Мам, скажи им…»
Она говорила. Кричала. Плакала. Никто не слушал.
Суд, приговор, этап. Восемь лет. Статья 111, часть 4. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть.
Костя защищал девушку. Ударил один раз — один! — пьяного урода, который к ней лез. Тот упал, ударился головой. Умер.
Свидетели — друзья урода — сказали, что Костя бил его ногами. Лежачего. Настя, девушка, испугалась, родители увезли её в другой город. Адвокат — бесполезный идиот — не смог ничего доказать.
Марина продала квартиру. Заплатила другому адвокату. Тот взял деньги и исчез.
Теперь она живёт в коммуналке, работает уборщицей по ночам и ждёт свиданий раз в три месяца.
Система. Чёртова система. Ломает людей, перемалывает, выплёвывает.
И вот — снова. Дима. Тоже невиновен. Тоже никто не слушает.
Марина открыла глаза. Посмотрела на телефон.
Фото. Алиби.
Она может спасти его. Если решится.
Если хватит духу признаться в собственной глупости.
Пальцы сжали телефон.
— Зинк, — позвала она.
Соседка обернулась, икнула.
— А?
— Ты знаешь какого-нибудь адвоката? Нормального?
Зинка нахмурилась, почесала нос.
— Адвоката? Это по какому делу?
— По уголовному.
— У Верки с третьего этажа муж сидел. Она вроде кого-то нанимала… Спросить?
Марина кивнула.
— Спроси.
Она допила холодный чай. Встала. Пошла к себе в комнату.
На стене — фотография Кости. Улыбается, машет рукой. Ещё до всего.
Марина смотрела на сына. Потом — на телефон в руке.
— Прости, — сказала она тихо. — Мам должна кое-что сделать.
