Спасая чужую жизнь
Константин Ильич привык измерять жизнь цифрами, контрактами и квадратными метрами. Его кабинет на двадцать пятом этаже стеклянного небоскрёба казался неприступной крепостью, откуда он вершил судьбы конкурентов и подчиненных.
трудный выбор
Верина полянка
Галина Семёновна стояла посреди кухни как стог сена в грозу — высокая, чёрноволосая, раскалённая до самых кончиков пальцев. Руки в боки, глаза сощурены, и от каждого её слова в оконном стекле, кажется, дрожала рябина, что росла у забора уже лет тридцать и всякое повидала.
Срок давности
— Мам, он сделал предложение. Я перестала тереть и без того до блеска отмытую чугунную сковородку и медленно обернулась. Алине было двадцать четыре, но сейчас, с этим растрёпанным пучком на макушке, в растянутой серой футболке с выцветшим принтом, она выглядела на шестнадцать.
Потерянная память
Пластиковый электрический чайник стоял на газовой конфорке. Нижняя его часть уже начала плавиться, оседая на металлическую решетку. Анна молча выключила газ. Сняла испорченный прибор за ручку и опустила в металлическую раковину.
Тот кто оказался рядом
Андрей Кравцов давно перестал смотреть на людей. Не потому что был груб или равнодушен — просто незачем. Люди смотрели на него, и взгляды эти он научился читать без труда. Брезгливость. Жалость. Показная незамеченность.
Она не помнила даже своего имени
Андрей работал водителем катафалка уже восемь лет. Люди к этому относились по-разному — кто с уважением, кто с плохо скрытой брезгливостью. Сам он давно перестал обращать внимание. Работа как работа. Люди умирают каждый день, и кто-то должен отвозить их в последний путь достойно.
Бродяга
Римма Аркадьевна с силой впечатала утюг в пододеяльник. Влажный хлопок зашипел, по тесной кухне поплыл запах горячей ткани. Полина сидела на табуретке, глядя, как по оконному стеклу сползают тяжелые капли ноябрьского дождя со снегом.