Глава 6. Возвращение
Самолёт приземлился в Нижнем ближе к ночи.
Нина вышла из аэропорта и сразу же замёрзла. После Краснодара здешние минус пятнадцать показались чем-то нереальным. Ветер, снег в лицо, пальцы мгновенно онемели. Она уже отвыкла.
До дома добралась на такси. Водитель попался молчаливый, и слава богу — разговаривать не хотелось. За окном мелькали фонари, сугробы, редкие прохожие. Родной город. Чужой город.
Во дворе ничего не изменилось. Те же качели, та же скамейка у подъезда, тот же запах в парадной — батареи, борщ, кошки. Нина поднялась на третий этаж и замерла перед дверью.
Что сказать матери? С чего начать?
Она возилась с ключами дольше обычного. Руки не слушались — то ли от холода, то ли от нервов.
В квартире было темно. Только на кухне горел свет. Мать сидела за столом. Перед ней стояла чашка. Полная, нетронутая. Сколько она так просидела?
— Мама.
Тамара Ивановна подняла голову. Осунулась, постарела. Под глазами — синяки от недосыпа.
— Пришла.
— Да.
Нина разделась и прошла на кухню. Села напротив. Обе молчали — минуту, две. Потом мать спросила:
— Ну? Что там?
— Много чего. — Нина помедлила. — Но сначала ответь мне. Ты знала, что папа врал? Про измену, про то, что Раиса его выгнала?
Мать отвернулась к окну.
— Догадывалась.
— И молчала?
— А что я должна была делать? — Голос стал резче. — Устроить допрос? Потребовать доказательств? Он бы ушёл, Нина. Собрал бы вещи и ушёл — к ней или к третьей, какая разница. Я не могла рисковать.
— Поэтому верила в ложь?
— Поэтому не лезла. Это разные вещи.
Нина молча смотрела на мать. Сколько лет она прожила вот так — зная и не зная, веря и не веря?
— Он написал письмо, — сказала она. — Раисе. За месяц до смерти. Признался во всём.
Пальцы матери дрогнули на краю стола.
— В чём — во всём?
— Сам ушёл, никакой измены не было. Всю эту историю выдумал, чтобы не чувствовать себя… — Нина запнулась.
— Сволочью, — закончила мать. — Чтобы не чувствовать себя сволочью.
— Да.
Тишина. Где-то за стеной работал телевизор — бубнил что-то неразборчивое.
— Я ведь чувствовала, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Что-то не сходилось в его рассказах. Слишком гладко, слишком удобно. Но мне так хотелось верить, что он выбрал меня. Не сбежал от одной бабы к другой, а именно выбрал. По любви.
— Может, и выбрал. Одно другому не мешает.
Мать хмыкнула. Безрадостно, устало.
— Может.
Она встала, подошла к окну. Снег всё шёл — густой, плотный.
— Чего она хочет? — спросила, не оборачиваясь. — Раиса. Денег?
— Нет. Денег ей не надо.
— Тогда чего?
— Признания. Чтобы официально было записано, что она — законная жена. Ради правды, а не ради наследства.
Мать молчала. Плечи опустились — совсем чуть-чуть, но Нина заметила.
— А тебе чего надо?
Нина задумалась. Чего ей надо? Справедливости? Нет такой штуки. Правды? Уже получила. Тогда чего?
— Хочу закончить это. Без войны. Нормально.
— Нормально, — повторила мать. — Раиса тоже так сказала?
— Да.
Тамара Ивановна обернулась. Лицо странное — не злое, не обиженное. Какое-то пустое.
— Ладно.
Нина не сразу поняла.
— Ладно — это что?
— Значит, пусть будет так. — Мать вернулась к столу и тяжело опустилась на стул. — Воевать мне не с кем. Муж в могиле. Раису он сам бросил сорок лет назад. Ты ни при чём. С кем воевать-то?
— Мама…
— Дослушай до конца. — Голос окреп. — Я прожила с ним почти сорок лет. Не по бумагам — по жизни. Стирала, готовила, ждала, терпела. Дочь родила, похоронила. Никакие бумажки этого не отменят.
— Я знаю.
— Ну и всё. Пусть Раиса получит свою бумажку. Если ей от этого станет легче — ради бога.
Нина смотрела на мать и не узнавала её. Не железная, не холодная. Просто уставшая. Женщина, которая слишком долго тащила на себе эту ношу.
— Спасибо.
— Не за что. — Мать встала. — Поздно. Ложись. Завтра поговорим.
Ушла к себе. Щёлкнула дверь, в коридоре погас свет.
Нина осталась одна на тёмной кухне. Достала телефон, написала Косте:
«Дома. Мать согласилась. Вроде всё нормально».
Ответ пришёл сразу:
«Молодец. Отдыхай».
Она убрала телефон и долго сидела так — в темноте, в тишине. Думала об отце-лжеце, о матери-молчунье, о Раисе, которая сорок лет ждала, об Олеге, который сорок лет злился.
Четверо взрослых людей. Одна дурацкая ложь. И она, Нина, посередине.
Ладно. Проехали.
Главное — жить дальше. Как-нибудь.
