В субботу Марина спустилась в подвал. Не потому что решилась — а потому что Соня нарисовала его, не видев, потому что Полина сказала «не отдавай», потому что Рябов нашёл черту в домовой книге, а Тамара нашла способ предать — и всё это вместе сложилось
Они пришли в четверг, без предупреждения — как и положено. То есть формально позвонили: в среду вечером, в девять, когда Соня уже лежала, а Марина считала квитанции за свет. Номер незнакомый, голос казённый: «Марина Сергеевна?
Обеденный перерыв начинался в двенадцать. Марина выключила монитор, надела пальто и вышла, не объясняя. Валентина Степановна посмотрела вслед — и промолчала. В последнее время Валентина Степановна молчала часто, и Марина была ей за это благодарна, как бывают благодарны люди, которых не расспрашивают.
Краеведческий музей нашёлся на улице Ленина — одноэтажное здание, бывший купеческий дом (ещё один), с вывеской «Вязниковский историко-краеведческий музей» и расписанием на двери: вт–вс, 10:00–17:00, понедельник выходной.
Она показала утром. Не потому что решилась — а потому что Соня полезла в комод за носками. Ящик выдвинулся с визгом, Соня порылась, достала пару шерстяных — бабушкиных, колючих, «ну а других нет, мам?» — и увидела фотографию. Ту самую, на плотном картоне, с волнистыми краями. — Это что?
Утром Марина сварила кашу — овсяную, на воде, с ложкой масла. Каша вышла жидкая, серая, как штукатурка. Соня ела молча. Марина тоже ела молча. За окном накрапывало, по подоконнику ползла муха — последняя, октябрьская, вялая, из тех, которые осенью забираются в дома и сидят на стёклах, пока не сдохнут.
Первое слово Марина пропустила. Воскресенье, начало октября. Они завтракали на кухне — яичница, хлеб, чай. За окном моросило, тополь во дворе облетел наполовину, жёлтые листья прилипли к мокрому асфальту.
