Павел Андреевич стоял у окна своего кабинета и наблюдал, как по двору медленно бредёт его младший сын Костя. Мальчик шёл, опустив голову, и что-то чертил палкой по свежевыпавшему снегу. Отец вздохнул и отвернулся от окна — вид сына вызывал в нём смутное раздражение, которое он старательно гнал от себя.
Марья Петровна складывала на ночном столике исписанные листки. Внучка уже спала, подложив кулачок под щёку. На лице её застыли следы недавних слёз. — Упрямица, — прошептала старуха и поправила на девочке одеяло.
— Не пущу. И не уговаривай. — Мама… — Я сказала — нет! Пусть она к своей матери идёт! Мать, Анна Васильевна, ходила по комнате, и не зная куда спрятать злость. Марии было тридцать три. Она жила отдельно уже больше десяти лет, но сейчас вернулась — на время, после развода.
— Мам, почему у меня глаза серые, а у тебя и папы — карие? Вопрос повис в воздухе кухни, где Марина резала овощи для супа. Нож замер над разделочной доской. Затем она медленно обернулась к дочери, сидевшей за столом с учебником биологии.
Алёна проснулась от плача. Опять. Часы показывали половину седьмого утра, однако сон уже не вернуть — трёхлетний Костик орал так, будто его режут. Девушка закрыла глаза, надеясь, что мама встанет первой, но через минуту поняла: никто не идёт.
— Опять в окно пялишься? — раздался за спиной голос тёти Веры. Лида не обернулась, однако в отражении стекла виднелось усталое лицо тридцатилетней женщины. За окном соседская девочка училась кататься на велосипеде — падала, вставала, снова садилась на седло.
— Здравствуй, дом, — прошептала женщина и переступила порог. Два года копила на первоначальный взнос, два года ютилась в съёмной однушке, где соседи за стенкой ругались по ночам. Хозяйка могла выгнать в любой момент, напоминая об этом при каждой встрече.
