— Если вы настаиваете на ваших претензиях, нам придётся открыть официальное расследование, — медленно произнёс Николай Семёнович, закрывая папку с документами. — Я правильно понимаю, что примирение невозможно, Максим Петрович?
Марина вернулась домой раньше запланированного срока и замерла на пороге студии. Безупречно чистое пространство, которое она оставила три недели назад, превратилось в настоящий хаос. Всюду валялись скомканные листы бумаги, кофейные чашки с засохшей гущей и недоеденные бутерброды.
Дверной звонок зазвенел пронзительно и неожиданно. Марина вздрогнула, расплескав соус из половника. Следом за звонком раздались три коротких удара — особая последовательность, которую она узнала мгновенно.
Двадцать девять лет и восемь месяцев она просыпалась в этой комнате, глядя вверх, и только сегодня увидела — идеально белая поверхность лишена фокусной точки. Никакой люстры, лишь четыре одинаковых светильника по углам.
Андрей сидел в кухне их с Ириной квартиры и наблюдал, как она привычным движением нарезает лук, промакивая глаза тыльной стороной ладони. Двадцать два года совместной жизни, и этот жест повторялся тысячи раз.
Вера Сергеевна расставила чашки на столе так, будто проводила важное совещание, а не обычный семейный ужин. Фарфор, доставшийся от свекрови, безукоризненно белел в вечернем свете. Муж называл эту посуду «парадно-выходной» и разрешал пользоваться ею только по праздникам.
— Елена, ты должна меня выручить. В конце концов, мы – семья и что бы там не происходило… Лена вздохнула. Почему-то о том, что они вообще-то семья, мама вспоминала только когда ей от Лены что-то требовалось.
