Глава 7
Семнадцатый день.
Ирина проснулась с ощущением, что упустила что-то важное. Лежала, глядя в потолок, перебирая в памяти вчерашний вечер. Настя на крыльце. Бледное лицо, дрожащие губы. И этот шёпот — отчаянный, почти беззвучный:
«Это не я».
Не «я ничего не знаю». Не «оставьте меня в покое». А именно так — «это не я». Будто Ирина её в чём-то обвинила. Будто Настя оправдывалась.
Или указывала на кого-то другого?
Муська запрыгнула на кровать, ткнулась мокрым носом в ладонь. Ирина машинально погладила её, продолжая думать.
Три женщины в посёлке, не считая её самой. Настя сказала «не я» — значит, знает, кто. Тамара пьёт и боится. Остаётся…
Нина Павловна.
Ирина села в постели. Сердце забилось чаще.
Двадцать лет в посёлке. Большой дом с подвалом — старая советская постройка. Сын-инвалид, который не спит по ночам и «ходит по дому». Страх в глазах при любом вопросе о детях.
И эта фраза: «У меня своих забот хватает».
Своих. Забот.
***
К полудню она не выдержала.
Накинула куртку, вышла на улицу. Мартовское солнце уже пригревало, снег осел, почернел, превратился в грязную кашу под ногами. Весна подступала к посёлку — медленно, неохотно, но неотвратимо.
Дом Игоря и Насти стоял тихий, будто вымерший. Машины во дворе не было — Игорь уехал на работу. Ирина толкнула калитку.
Открыла Настя — не сразу, долго возилась с замком. Лицо опухшее, глаза красные. Не спала, поняла Ирина. Как и она сама.
— Ирина Сергеевна? — голос хриплый, надломленный. — Что вы…
— Нам нужно поговорить.
— Я уже всё сказала полиции.
— Мне ты не сказала. — Ирина шагнула ближе. — «Это не я». Что ты имела в виду, Настя?
Девушка отшатнулась. Губы задрожали.
— Ничего. Я ничего не имела в виду.
— Настя. — Ирина понизила голос. — Там ребёнок. Десять лет. Три года в плену. Ты понимаешь?
— Понимаю, — прошептала Настя. Глаза заблестели. — Думаете, я не понимаю? Я каждую ночь… каждую ночь думаю о ней. О том, что она там… одна… в темноте…
— Где — там?
Молчание.
— Настя. Пожалуйста.
Девушка оглянулась — быстро, испуганно. Будто кто-то мог подслушать.
— Я не могу, — выдохнула она. — Вы не понимаете. Он… Толик… Он сильный. Он не понимает, что делает. Если узнает, что я…
— Толик? — Ирина похолодела. — Нина Павловна — это она?
Настя не ответила. Но и отрицать не стала.
— Я видела её, — прошептала она наконец. — Ночью. Девочку. Она выходила из их двора. Я думала — показалось. Потом ещё раз. И ещё…
— Почему не сказала полиции?
— Потому что боюсь! — голос сорвался на крик. — Потому что Толик схватил меня за руку и сказал: «Не говори маме. Мама будет злиться». Вы видели его глаза? Видели?
Она всхлипнула, закрыла лицо руками.
Ирина стояла молча. Ждала.
— Он не злой, — продолжила Настя сквозь слёзы. — Просто не понимает. Для него эта девочка — как сестра. Он думает, что так и надо. Что мама правильно делает.
— А Нина Павловна?
— Она… — Настя сглотнула. — Она больная. В голове у неё что-то сломалось. Давно. Она правда думает, что спасла эту девочку. Что заботится о ней.
— Где? Где она её держит?
— Я не знаю точно. Наверное, в подвале. У них дом старый, подвал большой… Муж её ещё копал, давно.
Ирина кивнула. Достала телефон.
— Не надо! — Настя вцепилась в её руку. — Пожалуйста. Если Толик узнает, что я рассказала… Он придёт. Он сильный. Игоря нет до вечера, я одна…
— Настя, — Ирина осторожно высвободила руку. — Там ребёнок. Ты сама сказала — каждую ночь думаешь о ней. Так помоги её спасти.
Долгое молчание. Потом Настя медленно кивнула.
— Только… не говорите им, что это я. Пожалуйста. Скажите, что сами увидели. Что угодно.
— Хорошо.
Ирина набрала номер Гришина. Гудки — один, второй, третий…
— Слушаю.
— Это Ирина Сергеевна. Из Соснового.
— Что-то случилось?
— Я знаю, где девочка.
Пауза.
— Откуда?
— Свидетель. Просит не называть имени — боится.
— Говорите.
— Дом Кравцовых. Нина Павловна. Подвал.
Снова пауза — дольше, тяжелее.
— Вы уверены?
— Нет. Но… — Ирина посмотрела на Настю, на её заплаканное лицо, на трясущиеся руки. — Достаточно уверена, чтобы проверить.
— Не делайте ничего сами. Слышите? Ничего. Мы выезжаем.
Связь оборвалась.
***
Ждать оказалось невыносимо.
Ирина вернулась домой, но усидеть не могла. Ходила из угла в угол, выглядывала в окно каждые пять минут. Дом Нины Павловны отсюда не видно — только краешек зелёной крыши за деревьями.
Там, внутри, в подвале — девочка. Десять лет. Три года без солнца, без свободы, без мамы.
А она сидит здесь и ждёт.
К чёрту.
Ирина вышла на улицу. Не к Кравцовым — нет, она обещала Гришину. Просто пройтись. Просто посмотреть.
Посёлок выглядел как обычно — тихий, сонный, равнодушный. Дым из труб, вороны на проводах, серый снег вдоль заборов. Никаких следов того, что здесь три года держали в плену ребёнка.
Она дошла до перекрёстка, откуда был виден дом Кравцовых. Остановилась, будто просто отдышаться.
Дом как дом. Зелёная крыша, облупившаяся краска на ставнях, высокий забор. Калитка закрыта. Во дворе никого.
И тут занавеска на окне дрогнула.
Ирина замерла. Смотрела, не отрываясь.
За стеклом мелькнуло лицо — бледное, неподвижное. Толик. Он смотрел прямо на неё.
Секунда. Две. Три.
Занавеска упала обратно.
Ирина развернулась и быстро пошла домой. Спина горела — казалось, взгляд Толика прожигает её насквозь.
***
Гришин приехал через два часа — не один, с целой группой. Три машины, люди в форме, собака. Ирина смотрела из окна, как они подъезжают к дому Кравцовых.
Дальше она не видела — только слышала.
Голоса. Стук в дверь. Крик — женский, визгливый. Потом мужской — низкий, испуганный. Собака залаяла.
И тишина.
Долгая, звенящая тишина.
Ирина стояла у окна, вцепившись в подоконник. Пальцы побелели.
Потом — снова голоса. Топот. Хлопнула дверь машины.
И детский плач.
Тонкий, надрывный, отчаянный — будто кто-то плакал впервые за долгие годы.
Ирина прижала ладонь ко рту. Слёзы потекли по щекам — она даже не заметила когда.
Нашли.
Господи, нашли.
Гришин пришёл к ней вечером — уставший, с серым лицом, но глаза блестели.
— Нашли, — сказал он с порога. — В подвале. Комната четыре на три метра, матрас, ведро в углу, лампочка под потолком. Там она жила три года.
Ирина молча указала на табуретку. Гришин сел, потёр лицо ладонями.
— Девочка в шоке. Почти не разговаривает. Но физически — относительно здорова. Кормили, одевали, даже книжки приносили. — Он помолчал. — Больная любовь. Видел такое. Но всё равно…
— А Нина Павловна?
— Задержана. Истерика, крики, «я её спасла, я о ней заботилась». Классика. — Он скривился. — Адвокат будет настаивать на невменяемости. Может, и прав.
— А Толик?
— Сложнее. Формально — соучастник. Но с его диагнозом… — Гришин покачал головой. — Не знаю. Экспертиза покажет. Скорее всего, принудительное лечение.
Ирина кивнула. Внутри было пусто — ни радости, ни облегчения. Только усталость.
— Как она их нашла? — спросила вдруг. — Даша. Как вышла на меня?
Гришин помолчал.
— Толик, — сказал он наконец. — Выпускал её ночью. Жалел. Не понимал, что делает, но… жалел. Она гуляла по посёлку, пока мать спала. Увидела ваш дом, свет в окне. Решила попробовать.
— Почему меня?
— Не знаю. Может, вы показались ей… безопасной. Доброй. — Он пожал плечами. — Дети чувствуют такие вещи.
Ирина вспомнила: двадцать лет детским психологом. Сотни разбитых судеб, сотни травмированных душ. Научилась видеть боль в чужих глазах — может, и они научились видеть что-то в её?
— Что с ней будет теперь?
— Мать нашли. Биологическую. Она искала её все три года. Не верила, что утонула. Приедет завтра.
Мать. Живая. Ждала три года.
Ирина почувствовала, как что-то отпускает внутри — тугой узел, который завязался семнадцать дней назад, когда она нашла розовый шарф на крыльце.
— Спасибо, — сказал Гришин, поднимаясь. — Без вас бы не нашли. Не так быстро, по крайней мере.
— Я ничего особенного не сделала.
— Сделали. Не отступили. Не выбросили шарф и не забыли. — Он посмотрел на неё. — Это редкость, знаете. Люди обычно не хотят проблем.
Он ушёл. Ирина осталась одна.
За окном темнело. Муська запрыгнула на колени, свернулась клубком. Тёплая, мурлыкающая, живая.
Семнадцать дней назад всё началось с розового шарфа.
Теперь — закончилось.
Или нет?
Ирина вдруг вспомнила: Михалыч. Он знал. Или догадывался. «Не лезь, куда не просят». Что он знал? Почему молчал?
Этот разговор ещё впереди.
Но не сегодня.
Сегодня — просто дышать. Просто радоваться, что девочка жива.
Остальное — завтра.
